Самая-самая, всеми любимая (и на работе тоже все о'кей) - Мартина Хааг

— Мура-а-а-но-о-о, — произносит он, целуя меня.

53

На следующее утро идет проливной дождь. Мы неторопливо завтракаем в маленьком ресторанчике отеля и пытаемся читать итальянские газеты. Микке решает перепробовать все причудливые сорта кофе, которые только есть в меню: caffe doppio, caffe ristretto, caffe loungo. Больше всего ему нравится caffe coretto. Крепкий кофе с крепким алкоголем.

— В самую точку! Вот это я понимаю — кофе! С одной стороны, прилив бодрости (от кофе), с другой — спокойствия (от алкоголя).

Его слегка колотит от такого количества выпитого кофе, и он непременно хочет идти гулять под дождем. На ресепшене нам вручают зонты.

Сначала мы находим зеркала, но они стоят безумных денег. Микке хочет купить себе новый итальянский костюм. Мы заходим в огромный бутик Армани. Я замечаю, что продавец с подозрением косится на мои мокрые кеды и седые космы, но Микке открывает рот и, как водится, тут же всех очаровывает, и вот уже продавец тащит целую гору костюмов. Звонит мой мобильный телефон. Я выхожу на улицу, чтобы спокойно поговорить. Дождь прекратился. Сквозь стекло витрины наблюдаю затем, как Микке выходит из примерочной в светло-сером костюме в тонкую темно-серую полоску. Похож на красавца мафиозо. Он демонстрирует мне костюм, прохаживаясь вдоль витрины, как модель на подиуме. Я беру трубку. Сначала ничего не могу разобрать, очень плохо слышно.

— Что? — переспрашиваю я. — Кто это?

— У-у-у-у… (Кто-то плачет. Какой-то странный плач, как будто воет животное.)

— Алло? — кричу я.

Теперь в трубке раздается мужской голос:

— Белла, это Рольф. Мари сейчас не может говорить. У меня плохие новости. Ирма скончалась.

Сначала я даже толком не понимаю, о ком идет речь, но потом соображаю, что это бабушка. Микке стоит по другую сторону витрины и валяет дурака, вырядившись в костюм розового цвета с кепкой в тон. Я отворачиваюсь.

— Что? Бабушка умерла? Как?!

Рольф что-то мямлит про то, что она умерла во сне и рано или поздно всем нам предстоит пройти этот путь, я вижу, как Микке выходит из магазина, он явно понял, что что-то случилось, и теперь стоит и смотрит на меня. В конце концов я заканчиваю разговор и кладу телефон в сумку. Микке обнимает меня. Мы долго стоим, обнявшись, затем возвращаемся в гостиницу.

Микке приносит мне горячего чая с молоком, потом бежит за пиццей и всячески пытается меня развеселить, но я совершенно впала в ступор. Даже тела своего не чувствую.

— Но ты ведь знала, что ей недолго осталось, она же была довольно старой, — говорит Микке, похлопывая меня по спине.

— Да… но я не хочу идти на похороны! В детстве я была на папиных похоронах — ничего ужаснее я в жизни не видела.

— Белла, но сейчас-то ты взрослая, может, на этот раз все будет не так ужасно. Твоя бабушка прожила долгую жизнь. Если хочешь, я пойду с тобой. И вообще готов всячески тебя поддержать.

— Хочу! Ты правда со мной пойдешь? Для меня бы это так много значило!

— Хочешь, поедем домой? Я могу позвонить в аэропорт и узнать, нельзя ли перебронировать билеты. Или, может, ты предпочла бы остаться? Мы могли бы весь вечер сидеть и разговаривать.

— Спасибо, это так мило с твоей стороны, но я хотела бы побыть одной.

— Может, мне на какое-то время уйти?

— Да. Так будет лучше.

— Ладно, пойду погуляю, вернусь через несколько часов, если тебе так легче.

Как только за Микке закрывается дверь, у меня начинают литься слезы. Я и сама не понимаю, почему мне так плохо. Конечно, печально, что она умерла, но, кажется, я больше расстроена самим фактом существования смерти и тем, что мама так расстроилась и что, когда я виделась с бабушкой в предпоследний раз, мы с ней подрались из-за шляпы, а в последний я украла ее украшения. Я рыдаю из-за того, что когда-нибудь все, кого я знаю, умрут, от стыда перед бабушкой, от того, что меня удерживает на плаву один воздушный пузырь, который вот-вот лопнет, и мне придется делать фромаж на корд-де-волане и ломать себе шею, к тому же мне совсем нечем оплачивать занятия Владека, и я даже не могу объяснить Микке, почему так переживаю за свою работу в театре. Приходится все время носить маску и обманывать саму себя.

Решено — я все расскажу Микке! Сейчас же, сию минуту. Вдруг он сможет мне посоветовать, как вести себя с Бергманом? Сажусь в кровати. Жизнь слишком коротка, чтобы обманывать тех, кого ты любишь. Ой! «Любишь»? Да?! Пожалуй. Это я ему тоже скажу. Я сморкаюсь, открываю дверь номера и бегу вниз по лестнице. Звоню Микке на мобильный, чтобы узнать, где он. Занято. Брожу по венецианским улочкам в надежде встретить его. Представляю: если б я была Микке, куда бы я отправилась? Иду куда глаза глядят, потом ни с того ни с сего сворачиваю в небольшой переулок — и вдруг вижу его за углом! С ума сойти! Ну чем не «Код да Винчи»! Решаю над ним подшутить, подкравшись сзади, как тот монах-альбинос с белыми волосами, и вдруг слышу, что он кого-то отчитывает по телефону:

— Ты же знаешь, стоит ему появиться на сцене, как он тут же тянет одеяло на себя. Да. Вот сам и скажи. Это не мое дело, я вообще отказываюсь с ним говорить. Между прочим, это я играю главную роль. Так ему и передай. Так что я бы на его месте поостерегся. Это тоже передай. Да. Черт, да не могу я отсюда ничем тебе помочь! Торчу тут, как проклятый! Самому тошно! Знаю, что это была идиотская затея, но сейчас я в Венеции и пробуду здесь до завтрашнего вечера, ничего не поделаешь. Но я тебе точно говорю — если на следующей репетиции ничего не изменится, я просто повернусь и уйду.

Я застываю, мне как-то уже не хочется на него наскакивать исподтишка. Тут он оборачивается, замечает меня и говорит в трубку:

— Все, не могу больше разговаривать. Пока. — Он засовывает телефон в задний карман джинсов и широко мне улыбается.

54

Облака совершенно розовые. Микке спит, укрывшись одеялом. Я сижу и смотрю в иллюминатор. Я так ему вчера ничего и не рассказала про акробатику и про свое вранье. Я вообще почти не разговаривала. Зато он говорил без остановки: про «Трехгрошовую оперу» и про то, как он злится на своих партнеров за то, что они пытаются оттеснить его на второй план. Я попыталась было ему сказать, что ничего такого на репетиции не заметила и что ему не о чем беспокоиться, но его уже несло, и он только отмахнулся со словами: «Да что ты в этом понимаешь?!» Ведь эта премьера так для него важна! Это одна из самых сложных ролей за всю его карьеру. К тому же братья Коэн придут на премьеру, чтобы оценить его игру. Понятно, что он волнуется.

55

— Сегодня мы собрались, чтобы проводить в последний путь Ирму Викторию Вальстрем и вручить ее в руки Господа, — гнусавит священник, оглядывая скорбящих, собравшихся в церкви.

Скорбящие — это я, мама, Рольф и служащая дома престарелых «Гулльвиван». Вообще-то сегодня я должна была встречаться с Бустремом, но на этот раз у меня действительно уважительная причина. Он отнесся к этому с искренним пониманием и сказал, что мы можем поговорить завтра перед прогоном.