К югу от Вирджинии - Валерий Бочков

Стиральная машина с пожелтевшей эмалью и ржавыми, оббитыми углами, с клеймом сгинувшей много лет назад фирмы, была старше Полины лет на десять, но работала отменно. Перестирав все, включая постельное белье и кроссовки (она сунула их в старые рейтузы и завязала узлом штанины, чтоб не громыхали по барабану), Полина залезла в горячую ванну. Лежала без единой мысли, глядя на темнеющее небо в окне и изредка проносящихся по диагонали молчаливых птиц.

Пена, хвойная или можжевеловая, – Полина не посмотрела на этикетку шампуня, поначалу пышная, вздувшаяся, как снежные облака, тихо таяла с нежным шелестом, обнажая прогалины темной воды и мокрые колени. Запах напомнил о елке, Рождестве, о том веселье, что прошло, о нынешнем одиночестве. Настроение постепенно испортилось окончательно, с привычным чувством вины она пообещала себе сегодня же позвонить родителям. Пожалев себя еще минут пять, она вылезла из ванны, закуталась в халат и намотала на голове тюрбан из банного полотенца.

Походив из угла в угол, вздохнув, она обреченно взяла телефон с запутанным шнуром, лениво завалилась на кровать. Вдруг оживилась, быстро набрала номер Веры.

– Хочу вас поблагодарить… – Полина вспомнила, как Хильда назвала Веру – Сахарная.

– Не стоит, милочка, не стоит.

– Ну как же, продукты…

– Какие фрукты?

– И апельсины, яблоки и ананас.

– Вас?

– Нет, от вас. Хильда Эммерих принесла. Утром. Сегодня.

Сахарная Вера замолчала на том конце.

– Але? – Полина дунула в трубку.

– Милочка… – настороженно начала Вера. – Как ваше здоровье? Вы себя как чувствуете? Я не понимаю, о чем вы говорите, – с ласковой осторожностью, словно ступая на мягких лапах, продолжила Сахарная. – Я лишь объявила классу, что вы заболели. И все.

Полина накручивала черный телефонный провод на палец, конец пальца от притока крови покраснел и надулся. Нужно было что-нибудь сказать.

– А что такое Голодная свадьба? – неожиданно спросила она.

На том конце что-то звонко упало, вроде ложки на каменный пол. Или ножа. Нет, пожалуй, все-таки ложки.

– Местная легенда. Про ведьму-оборотня. Мужчина, которого она любила, решил жениться на другой, ведьма обернулась волчицей и в первую ночь загрызла новобрачную.

– Логичней бы жениха.

Вера проигнорировала, потом спросила:

– А почему вы спрашиваете?

Полина с удивлением заметила, что патока исчезла из голоса секретаря, говорила она нормальным человеческим голосом, пожалуй, даже чуть прохладней нормального.

Телефонный разговор с родителями, начавшийся с восторженной сердечности (они умудрялись беседовать с ней одновременно по параллельным телефонам, ласково поддерживая друг друга, словно не могли справиться с дочкой в одиночку) постепенно перетек в привычную поучительно-обвинительную фазу, Полина уже мученически закатывала глаза. Раньше в этом месте беседы она бросала трубку, сейчас дала слово принять страдания до конца – не девочка все-таки, да и еще Рождество вдобавок.

Избавление пришло неожиданно в образе почтового фургона. Он вырулил на Розенкранц с Принцен-аллее, поравнявшись с ее домом, затормозил. Полина видела только крышу фургона с длинной ржавой царапиной по всей длине, услышала, как хрястнула водительская дверь, потом с визгом отворилось багажное отделение, грузно затопали шаги по ее ступеням, по крыльцу.

– Признавать собственные ошибки, – вещал отец. – Да, для этого нужно мужество! И немалое.

– Но ты ведь умная девочка, – подхватывала мать. – Умная и смелая.

– И не станешь заниматься самообманом, – заканчивал отец.

У них здорово получалось. Полина отдавала должное слаженности исполнения, но, поскольку речь шла о ее жизни, в полной мере насладиться родительским дуэтом не выходило.