Буря (сборник) - протоиерей Владимир Чугунов

Я молча отряхивал с себя песок, хотя и без отряхивания было ясно, что, прежде чем одеться, надо хорошенько помыться. Явиться в таком виде бабушке на глаза было немыслимо. И я решил незаметно, идя не по улице, а по тропинке вдоль заборов, пробраться к Елене Сергеевне. Слова Глеба, конечно, зацепились в сознании, и хотя я старался этому не верить, невольно думал. Говорить о настоящей причине драки я, разумеется, не собирался.

Увидев меня, Елена Сергеевна ахнула:

– Это ещё что за новости?

Я сказал, что повздорил с Глебом: «Даже не хочется говорить из-за чего…» Но этого оказалось достаточным, чтобы не задавать дальнейших вопросов. Елена Сергеевна дала чистое полотенце, сказала:

– В бане есть тёплая вода. Недавно стирала. Иди.

Я внимательно посмотрел на неё, подумал: «Неужели правда? Не может быть!» Она уловила мой взгляд, спросила:

– Ты чего на меня так смотришь?

– Как?

– Странно как-то… Спросить о чём хочешь, нет?

– Пока нет…

– Что значит – пока?

Я неопределённо дёрнул плечами.

– А я, может, скоро вас покину, – сказала она и тут же рассеяла моё недоумение. – Обмен, кажется, наклёвывается…

– Который год он у вас всё наклёвывается?

– Не было вариантов хороших. А теперь, кажется, подвернулся. Так что теперь будешь ездить ко мне в гости в город, в двухкомнатную квартиру со всеми удобствами!

– Сомневаюсь что-то.

– Увидим. Ладно, иди.

В предбаннике на гвоздике висели мужской халат, вафельное полотенце, под ними, на полу, стояли мужские шлёпанцы. Может, всё это и всегда тут находилось, я тут ни разу ещё не был, но теперь, после замечания Глеба, эти вещи насторожили меня. Зачем одинокой женщине держать в бане мужской халат? Понятно, что от мужа остался, но зачем он тут, когда и мужа давным-давно нет?

Я потрогал халат, пошарил в его пустых карманах. Что, собственно, это могло означать? Но лучше не думать. Да, лучше не думать. И, оставив свою одежду на лавке, я пошёл в баню мыться. Тёплой воды был полный бак. Почти половину я истратил на себя. И голову, и тело намыливал дважды.

На выходе опять задержал взгляд на халате, шлёпанцах. Но тут же рассердился на себя: «Ну чего пристал?»

Букет мой, когда я, причесанный и одетый, вернулся в дом, Елена Сергеевна раскритиковала.

– Ну зачем так много? Ты думаешь, если много, значит, хорошо? Не букет, а веник. А ты подари одну или максимум три… Всего три розы! Смотри, – она быстро разобрала букет и составила другой, из трёх роз. – Видишь разницу? Посмотри, как красиво? А приложи к себе. Посмотри в зеркало. Видишь?

Теперь я и сам видел, что три лучше семнадцати, на одну розу меньше числа исполнившихся Manie лет.

– И тремя, и даже одной – гораздо больше сказать можно!

– И что можно сказать одной?

– Ты у меня единственная и неповторимая, как эта роза, например!

– А тремя?

– Верю, надеюсь, люблю.

– Никогда бы не подумал.

– Ну иди… – и, мило улыбнувшись, погрозила пальчиком: – Смотри не дерись больше…

Конечно, не драка с Глебом была причиной моей печали, а его слова. Какое, оказывается, сильное действие могут производить слова, как они могут ранить сердце, смутить душу! И Елена Сергеевна – вроде та и не та. А вдруг это правда? И тогда, что будет с мамой, с нами? Мне даже трудно было представить, что было бы с мамой. Она всю жизнь так была уверена в отце. А я? Но что – я? Что – я, когда мир вокруг, мир во мне затягивало жутью? Когда одна только мысль «об этом» наводила на меня непроходимый мрак? И я уже знал, что не успокоюсь до тех пор, пока своими глазами не утвержусь в обратном.