Ночь… Запятая… Ночь… (сборник) - Владимир Маканин

– Купчонок недоношенный, еще руку подымешь – ножом припорю!

Свеча погасла, и Пекалов, торопливый, выкрикивал в темноте:

– Да ладно, ладно тебе! Большое ли дело! Ну ударь и ты меня в морду, ударь, и ладно, а то сразу ножоо-ом, – передразнил он.

Когда выбрались, он закричал:

– Вали на работу! А если Алешка пугать будет – не верьте. У меня, рванины, все обдумано: прошмыгнем под рекой как нитка в иголку!

Алешка смолчал.

Но тут начал вопить Тимка, которого за кражу и утайку водки Пекалов лишил выпивки на весь нынешний день:

– Дно на нас проседает!..

От жгучей жажды Тимка купался беспрерывно. С камнем в руках он, задержав дыхание, опускался на дно над самым подкопом, оттолкнувшись от дна, он всплывал и опять опускался: он как бы плясал там с камнем в обнимку. Кричал Тимка сдуру, на дне была обычная тина, и, ясное дело, тина под ногами проседает. Но когда Пекалов, ища поддержки, оглянулся на Алешку, тот промолчал, вроде бы крикливого дурака даже и поддерживая.

– Дно проседает! – орал Тимка.

И вот рассевшиеся на берегу там и тут пьяндыги заворчали:

– Это ж куда ты нас, Пекалов, гонишь, это ты что ж – на смерть гонишь?

Им вроде бы впервые пришла в головы мысль, что произойдет обвал и вода их в подкопе затопит. «Братцы, да что ж это такое – неужто за шкуру трясетесь?» – лживо смеялся и подбадривал их Пекалов; он был перепуган; суетный, он не сразу понял, что хитрят, страх в них был невелик, зато же велико было давнее желание, чтобы он прибавил водки. Отчаянные людишки, они теперь кривлялись и выкобенивались. Улучили-таки свою минуту. И деться Пекалову было некуда: к вечеру он удвоил выдачу водки. На этот раз водку в бутылях и еду Пекалов и Ярыга из трактира еле приволокли.

Тогда же Пекалов отозвал Алешку в сторону и прямо спросил:

– Уйти надумал?

– Надумал.

– А ты, парень, слабак, – вдруг озлился Пекалов; от растерянности он сорвал голос, он шипел: – Иди, иди к своей лютой бабе, пусть утешит! Катись!

Он и расчета Алешке не дал, теперь он экономил вдвойне.

Неудачливый и пустой, застрявший в малом поселке, Пекалов был пьяница, и больше ничего: без денег, без имени, без совести. Он и пил-то без особого разгула или там удали: во всем серенький. И солдатка Настя при нем была безликая, никакая.

– А я все думал, Настя… – разглагольствовал Пекалов. – А вот пройдет, Настя, много-много годов – а удивятся ли люди тому, что и в наше время было так сладко выпивать в постели, а?

Приподнявшийся на подушке Пекалов наливал себе водки, а ей красного; полулежа они выпивали, после чего он в охотку курил. Он посмеивался, а она стыдливо натягивала на себя одеяло.

– Чего ты прячешься в жару-то такую?

– Страмно, – сказала она тихо.

От болтовни Пекалов легко переходил к нытью. Он подумал о работягах, которых в подкопе все меньше. И пьяно вдруг заплакал:

– Разбегутся они, Настя. Все сбегут… Ни черта не получится.

– Ну и ладно.

– Разбегутся.

– Ну и ладно, говорю. Давай поласкаемся.

Она и одеяло скинула, а он все плакал: на ребенка был похож, когда сильно пьяный.

Оставшийся без Алешки – без мало-мальски понимающего в деле человека, Пекалов хорохорился, бодрился, однако в конце дня из подкопа послышался гул голосов, шум, и когда Пекалов сунулся туда, навстречу бежали его пьяндыги.

Обнаружилась течь: один из забойщиков почувствовал вдруг ожог – упавшая сверху капля была холодной, но показалась ему каплей кипятка. «Братцы! Каплет!» – крикнул он, после чего и началась паника. Пекалов останавливал их, кричал, уверял, что выдумки, его сшибли, наступали на руки, он визжал, а напиравшие из темноты пьяндыги кричали: «А ты ступай сюда сам, проверь!»; весь дрожа, Пекалов пролез вперед, просунулся, и ему тоже капнуло как бы горячим на лоб. Капнуло еще. Капли падали там и тут.

Теперь повалили к выходу все, Пекалов с ними – упускать их было сейчас никак нельзя.

От реки веяло холодом, как и от земли. А на вечернем небе тучи натянулись к дождю.

«Эка невидаль, – выкрикивал Пекалов, – ну и каплет! С неба вон тоже каплет!» – но никто работать не хотел: дождемся, мол, утра, а там будет видно. Они и не посмотрели на небо. И, конечно, они опять намекнули, чтобы Пекалов не жилил на водке: добавь, мол. Пекалов обещал все что угодно. Пекалов все еще дрожал. Ярыга тоже уговаривал: земля, мол, слоями идет, сейчас мягкая и потому сквозь нее каплет, а далее заново твердая, – давай, мужики!

Но те стояли на своем:

– С утра посмотрим.

Накрапывающий дождик кончился – был мягкий закат; когда Пекалов прошел мимо той улочки, где жила солдатка, она уже была в огороде. Согнувшись, Настя ковырялась в размокших грядках. Пекалов легонечко свистнул – она оглянулась, а он уже шел мимо. Увидела.

Он пришел в свой домишко, где и стены уже старели и где былую жизнь со всех сторон подтачивали ветхость, бедность, безденежье. И все же это был дом. Он глянул на портрет родителя: удачник! Да и брат, говорят, в Астрахани дела делает… А ему, пустельге, даже подкоп не дается. Ах, если б сделать, красивая могла бы выйти штука – на ту сторону Урала, да и гуляй! Дальше этого «гуляй!» мысль Пекалова никак не шла: он и понятия не имел, зачем туда рыть подкоп, зачем там людям «гулять», да и где – на болотах?

Оставив дверь открытой, чтобы в его отсутствие Настя могла войти, Пекалов отправился к богатому мужику Салкову. Тот жил близко.

– Меблишку мою не схочешь ли купить? – Пекалов как вошел, так и спросил.

– Нет.

Салков еще не знал, что и как, но он очень хорошо знал, что Пекалов тварь маленькая, знал, что он в разоренье и что падает, а уж если человек падает, у него можно задешево купить не только мебель.

– И полдомишки моего, а? – спросил Пекалов, теперь и сам пробуя поддеть на крючок.

– Полдомишки?..

И с места стронулось, а как речь зашла о цене, Пекалов сказал, оборачиваясь: никаких-де полдомишек, дом продаю целиком и сразу, так и покупай, – берешь, что ли?..

– А деньги?

– Деньги немедля, – раскрылся Пекалов. Деньги, мол, немедля, а купчую хоть и завтра.

– Покупаю.

Они поторговались, а потом и позвали человека, быть свидетелем, после чего Салков сразу же нашел готовые и выложил: ах, богат как! Передав деньги, Салков еще и спросил: уезжаешь разве? к отцу небось и к брату?

– Точно: к отцу и к брату. Дельце там есть.

– Ну и верно, милый, верно поступаешь. Там ты развернешься вовсю. Народец-то у нас дрянь, уж какая дрянь непонимающая, а там ты развернешься! – льстиво пел Салков, пока Пекалов не ушел. А едва хлопнула за ним дверь, Салков конечно же подумал, что этот недоумок, тварь эта, развернется разве что в могиле, там все прямые лежат.