Вас пригласили - Шаши Мартынова

Каждая встреча, каждый разговор с любым учеником был для меня блиссовой шарадой: я тратила многие аэна, чтобы разобраться во всем, что услышала, а также в запутанных лабиринтах значений сказанного – мои загадочные друзья научили меня видеть тени слов, их нутро, их вторые и третьи лица. Я собирала истории жизней, вглядывалась в лица, запоминала запахи, а вечерами записывала, стараясь не упустить ни единой мелочи, и все казалось мне важным, исполненным смысла и новым, как завтрашний день. Казалось, я могу проснуться однажды и забыть эту жизнь, как почти забыла предыдущую. Мысль о том, что я – это моя память и больше ничего, стала здесь понятна и очевидна, поначалу она пугала, потом отвращала, а к весне стала сообщать странную легкость, однако мое «я» мне все еще было зачем-то нужно, а значит – многое требовалось от памяти. Сугэн пару раз осторожно намекал мне, что запоминание и забвение я как-то слишком переоцениваю и что просто видеть достаточно, и все же я не могла и не хотела пока расставаться со своими «мозговыми игрушками», как их называла Янеша. Я считала, что без них буду скучное пустое место или, не знаю, карп кои, который, если б разговаривал, здоровался каждые четыре мгновения. Этот вывод страшно веселил всех – за исключением меня.

В замке, совершенно ясно, было не принято раздавать отгадки просто так. Я знала, что есть долины, закрытые другими вершинами и снеговыми тучами, куда мои новые друзья отказывались меня вести, подсовывали приятные лужайки у подножия запретных хребтов, увлекали меня в заросшие цветами, залитые солнцем знакомые распадки. И я, как восторженное дитя, бежала за ними, играла в траве и забывала ненадолго, зачем шла, какой вопрос задала. И что не получила ответа.

Рид все так же парил под башней и в аэнао, даруя безмятежную улыбку любому наблюдателю, а мне все так же не удавалось хотя бы на шаг приблизиться к тайной связи между «Житием» и этим невозможным замком. Я все реже просила совета у пылившейся в моей комнате священной книги, все страннее было искать в ней Рида. Замок жил по законам, настолько далеким от тех, что вбил в меня когда-то брат Алфин, что мне надоело по дюжине раз на дню краснеть и пугаться, если кто-нибудь рядом заводил откровенно богохульные речи или отпускал еретические шуточки. Я старалась вернуть себе себя – ту, которой пять лет, чистый лист, распахнутые глаза, никакого дармового, заемного знания. Мне казалось, что лишь так я смогу разобраться сама, раз уж прекрасные остальные склонны водить меня за нос.

Бывало, я целыми днями оставалась одна и бродила по путаным коридорам и переходам замка, ездила по округе верхом или блуждала по парку. Но более всего любила я просиживать в библиотеке – огромном двусветном зале с почерневшими дубовыми шкафами, снизу доверху набитыми тяжеленными книгами потрясающей красоты, на всех мыслимых языках Девяти Долей. Герцог еще зимой разрешил мне распоряжаться этим богатством как своим собственным. Но только весной я взалкала чтения: книги не смогут уклоняться от заданного вопроса, не станут играть со мной в прятки, они расскажут мне всё, что знают, без утайки. Знала бы я тогда, как ошибалась.

Я зарывалась в немногочисленные деррийские фолианты, остро пахшие сыростью, заржавленные временем, разбирала иногда почти по складам легенды, хроники и песенники таинственного народа. Четыреста лет, пятьсот, шестьсот было этим строчкам, этим потекшим картинкам, и на страницы, что вдвое старше моего рода, я глядела, как в колодец безлунной ночью. Я искала историй, песен, сказаний – чего угодно, лишь бы из века Рида. Как и зачем он явился людям? За что извели все его племя? Разумеется, любой фернский подросток мог рассказать заученную наизусть легенду, прописанную Святым Братством, как, когда и почему это произошло. Но мне всегда казалось, что даже святые наставники не знают всей правды.