Видит Бог - Джозеф Хеллер

— Почему? — послушно повторяет он. Вот почти и вся любознательность, какой мне удалось от него когда-либо добиться.

— Потому что в противном случае, — уведомляю я его, давая наконец волю чувствам, — вино прольется тебе на шею, идиот чертов! Ависага! Ависага! Укажи ему на дверь. Укажи ему на долбаную дверь! Укажи Шлёме, где тут у нас эта распродолбанная дверь!

— Дверь я вижу.

— Пошел вон отсюда, пошел вон, кретин, истукан, убирайся прочь, убирайся! Ависага, тащи сюда эту гадость для успокоенья желудка! О, если б только слова мои были записаны в книгу! Какой бы козел в них поверил?

Ависага бы и поверила. Ависага верит всякому моему слову.

Не то что Вирсавия — Вирсавия по-прежнему старается убедить меня в том, что Соломон мудрейший человек во всем моем царстве.

— После тебя, конечно, — с ритуальной учтивостью заверяет она. — Он записывает каждое твое слово.

— И ни хрена в них не понимает. Да еще и выдает их за свои собственные. Я-то знаю. Доносчиков мне хватает.

— Поужинай с ним нынче вечером, — просит она. Сегодня на ней аквамариновый халат с цветастым шлейфом, который, расходясь, обвивает ей лодыжки, когда она, вышагивая, резко поворачивается, а под халат она надела узенькие «цветунчики», которые зовет «панталонами». Она встает коленями на мое ложе и берет меня за руку. Ладони ее дышат ласковым теплом. Она теперь редко прикасается ко мне.

— Тебе нужно узнать его получше. Получится так мило, правда? Вас будет только двое, никого больше. Ну что ты? — Почувствовав, как меня передернуло, она отпихивает мою руку, точно какую-нибудь рептилию. — Ну, может быть, еще я буду. И возможно, Нафан. И Ванея.

— Нет-нет-нет-нет, за миллион лет нет, — говорю я ей. — Даже за миллиард. Никогда в жизни я больше не сяду с Соломоном за стол и уж тем более не в один из последних моих дней. Он провожает глазами каждую проглоченную мной ложку, а после старается съесть ровно столько же. Если у него спросить, сколько сейчас времени, он, может, и скажет, но потом непременно прицепится сам с тем же вопросом. И он никогда не шутит. Тебе приходилось видеть, как он смеется?

— Да с чего бы ему смеяться? — пожимая плечами, спрашивает она. — У него вон любимый отец совсем стал старенький, того и гляди помрет.

Я поворачиваюсь на бок чтобы получше вглядеться в нее.

— Он так и таскается по улицам, понося глухих последними словами?

— Это лишь доказывает, какой он добрый человек, — отвечает моя жена. — Глухие его все равно не слышат, какая им разница, что он говорит?

— И подсовывает камни слепым под ноги?

— Но ведь никто другой об них все равно не споткнется.

— И когда он утром берет у человека плащ в залог, он нипочем не возвращает его на закате, так? Чтобы нищему было чем согреться в ночное время?

— А как бы еще он смог убедиться в своей способности делать накопления?

— Вот именно, накопления. Я ему покажу накопления! Да черт меня подери, разве вся суть заповедей не в том и состоит, что нельзя принуждать человека платить, когда ему это не по карману? Не действует по принужденью милость. Тебе не приходилось об этом слышать? Как теплый дождь, она спадает с неба на землю и вдвойне благословенна. Хоть что-нибудь ты из Исхода и Второзакония извлекла?

— Я их больше не читаю.

— Ну да, тебе хватает краткого переложения в исполнении Нафана, не так ли?

— При чем тут Нафан?

— А твой Соломон, этот хрен моржовый, не удосужился даже огородить свою крышу, чтобы уберечь себя от обвинений в пролитии крови невинного, если кто-нибудь свалится оттуда. Погоди-погоди. Если не книга Левит, то Второзаконие точно до него доберется.

— Он мудрый.

— Соломон?

— Он же все равно никого к себе не приглашает, — поясняет она с видом человека, приводящего неотразимое доказательство. — Зачем же бросать деньги на ветер и строить ограду, которая ему не нужна? Видишь, какой он мудрый? Видишь, какая польза будет от него экономике нашей державы?

— Гниль от него по всей державе пойдет, — отвечаю я. — Если ему не хватает денег на то, чтобы укрепить крышу своего дома, пусть продаст гнусные амулеты, которые он собирает. Вот на что у него все деньги уходят, на амулеты. Да еще ему обезьян подавай с павлинами.

— Амулеты — это хорошее вложение капитала. Они непременно вырастут в цене.

— Какое, к черту, «вложение»? Я ему устрою «вложение»! Распаляют они его, вот он за них и хватается. Ну, наградила ты меня сынком, спасибо! Мало того, он еще и по чужеземным бабам шастает, ездит к ним в Едом, Моав и Аммон, скажешь, не так?

— Как будто ты не шастал.

— Я забирал их в гарем. А он строит алтари всяким странным богам.

— Можно подумать, что наш не странный.

— Он-то, по крайности, наш. И я всегда хранил верность моим наложницам и женам.

— Это когда со мной шился? — спрашивает она.

— Ну, почти всегда, — покорно поправляюсь я.

— Ты совершал прелюбодейство, Давид. И знал об этом, прямо когда мы ему предавались. А ведь тебе известно, что говорят о прелюбодействе Бытие, Исход, Левит, Числа, Второзаконие и Нафан.

Ависага Сунамитянка определенно получит хорошее образование, всего только слушая нас, думаю я, хоть она и старается не смотреть в нашу сторону и делает вид, будто не слушает.

— Ну хорошо, давай вместе рассудим, — уже спокойнее, в самой дипломатичной моей манере предлагаю я. — Если Соломон будет кадить иноземным богам, он же всех нас погубит. А эти его обезьяны, слоновая кость и павлины вконец разорят страну. Ты знаешь, какой трон он хочет себе завести? Он мне все рассказал: большой престол из слоновой кости, обложенный чистым золотом, с двумя львами у локотников и еще двенадцатью — двенадцатью! — стоящими на шести ступенях по обе стороны.

— Божественно, — с самым серьезным видом произносит Вирсавия.

Стоит ли удивляться, что я все еще схожу по ней с ума?

— Четырнадцать львов? — восклицаю я. — Хотя он-то, возможно, имел в виду двадцать шесть. Он считает, что и мне следует такой же трон завести.

— Если у Соломона будут львы, — кивая, говорит она, — то и у тебя должны быть. И у меня тоже.

Как отличается она от уравновешенной, бескорыстной Авигеи, к которой я всегда питал гораздо большее уважение, хоть и куда меньшую страсть. Когда Авигея умерла, я почувствовал себя таким одиноким — да так с той поры и чувствую.

— Бог не потерпит такого престола, — вслух размышляю я, пожирая глазами лицо и тело Вирсавии, которые и поныне кажутся мне прекрасными. — Нашему Богу подобная показуха не нравится.

— Бог любит Соломона, — уверяет меня Вирсавия, — и согласится исполнить любое его желание.