Всяко третье размышленье - Джон Барт

Великий американский распротак его роман

Хмуря лоб, посыпая свою половину пиццы орегано и жгучим перцем, она, спутница его жизни, прочитала распечатанные им полторы страницы, произнесла: «Не-а» — и впилась зубами в первый клинышек лакомого блюда.

— Что значит «не-а»? Этот текст просто-напросто выстрелился нынче утром из моего пера! Я в жизни не испытывал такого облегчения!

— Даже в Канкуне, когда нас обоих прошибла динамитная диарея? Серьезно, Джи: я понимаю, что, махнув рукой на дерьмовое Всяко-Третье, ты мог испытать облегчение высшего порядка — опорожнение, испражнение, все что угодно…

— Ты не могла бы сменить терминологию?

Впрочем, он сразу понял: Манди, как обычно, права.

— Ну прости: омовение души, годится? Но Видение тут ни при чем. Ладно: ты изготовился к бою; сбросил балласт…

— Подтер задницу? Спустил в туалете воду?

— Начал с чистой страницы, милый; заплатит по светам. Теперь осталось пополнить перо чернилами и страницу перевернуть… — Свободной от пиццы левой рукой Манди бросила распечатку текстом вниз на далеко не чистую пластиковую столешницу, выставив напоказ его девственно-белую задницу, простите Дж. за сей образ. — Вдохни поглубже. Выдохни. Расслабься, и, с дозволения Музы, ты получишь не просто еще одну галлюцинацию, но самое что ни на есть вдохновение, которое и родит долгожданный Meisterstück Джорджа Ирвинга Ньюитта: венец его карьеры! Извини, что была так строга, любовь моя. На что ты смотришь?

И вправду, пока он обдумывал ее действительно строгий отзыв, взгляд его не отрывался от Белой Голой… verso[91], сказали бы мы: не такой уж, на самом-то деле, и девственной, указал он теперь Идущей-Как-Всегда-Прямо-К-Цели Манди, но замаранной или как-то иначе по меченной пятнами томатного соуса, которым испачкали стол предыдущие сидельцы их кабинки. Метафора, быть может применимая даже к самому оригинальному и новаторскому автору? И то сказать, удалось ли хоть какому-то барду начать с чистой страницы?

— Мысль, достойная поэтическом воплощения, — радостно согласилась его жена, воздев большой палец свободной от пиццы руки и пристукнув под столом ногу мужа носком туфельки, как делала обычно, если ему удавалось сказать что-то умное. — Вернусь на работу, попробую. А ты посмотри, не удастся ли превратить эту мазню — под чем она разумела, похоже, не перепачканную пиццей verso, но испещренную проклятиями recto[92]его утренних трудов — в новейший шедевр Дж. И. Ньюитта.

А вот это уже смахивает, сообщила Манди, когда они вышли из пиццерии на улицу и холодный северо-западный ветер принудил их поднять воротники, на карикатурную переделку Эзрой Паундом «Sumer is icumen in, / Lhude sing cuccu», Автор Неизвестен. Дж. Ее помнит? «Winter is icumen in, / Lhude sing Goddamm…»[93]

— «Raineth drop and staineth slop, — процитировал Рассказчик, указывая со вздохом и пожатием плеч на замаранный манускрипт. — And how the wind doth ramm! Sing: Goddamm!»[94]Паунд так и пишет — Goddamm вместо Goddamn[95]; попробую-ка и я, когда буду пересматривать написанное сегодня.

Прощаясь у их стоявших бок о бок машин (ее «хонды-сивик», его «тойоты-королла», обе помнили по две Олимпиады) перед тем, как разъехаться в разные стороны: она к «Дому Шекспира», что был когда-то Его домом, он — сделать несколько пустяковых дел перед послеполуденной разминкой в спортзале колледжа, каждый сжимает правую руку в кулак и по-товарищески пристукивает им по кулаку другого (другой): стиль Обамы. А затем:

— Забудь о пересмотрах, — советует Аманда. — Пришла пора предвидений. Бери свой goddamm и двигайся дальше.

Да, наверное. Ладно. Может быть? Там видно будет.