Бабочка на ладони - Катажина Грохоля

— Вы только подумайте: некоторые звезды давно погасли, но их свет продолжает нестись в пространстве и является основой для астрофизических наблюдений. Нам светят давно умершие звезды, но, сколько ни смотри на небо, их не отличить от живых, для нас они все…

— Буба в философском настроении.

— Себастьян, ты же сам первый заговорил на эту тему.

— Я только спросил, как мы поступим с просьбой Енджея. Я его встретил на Рыночной площади, они ужасно торопятся, жаль, что тебя не было, когда он все это мне рассказывал. Как будто стремился отца родного спасти.

Кшиштоф сидел на краю ванны и замывал красное пятно на свитере. Он был зол на Петра и на Бубу. И в дружбе существуют определенные границы. Сейчас, сейчас… Звезды… Буба красиво об этом сказала, ее только и слушать из-за закрытых дверей…

Кшиштоф скомкал свитер, бросил в кучу приготовленных для стирки вещей, накинул на плечи рубаху и вышел из ванной.

Тотчас туда, едва не оттолкнув его, вихрем ворвалась Роза.

— Ничего не происходит беспричинно, Себек, на это вся надежда. — Слово опять взяла Буба.

Он не понимал, о чем они говорят, и внезапно разозлился.

Это Бубе ничего о нем не известно. А он знает достаточно много о беспричинности, о случайностях, разбивающих жизнь, о бессмысленных происшествиях, не приносящих ничего хорошего.

Кшиштоф прислонился к двери и посмотрел Бубе в глаза.

— Не хотелось бы говорить грубости, но задам прямой вопрос: ты притворяешься или правда дура? Неужели ты думаешь, что все в мире так просто и что все можно объяснить с кондачка, без понимания предмета, без глубокого знания, которым мы не овладеем никогда? Говорит Буба, прячьтесь, ученые, бросьте свои ненужные исследования, многолетние наблюдения над явлениями природы, у Бубы есть ответы на все вопросы, сразу же, в одно мгновение, она знает все решения, развеет любое сомнение, и к тому же — внимание, внимание! — она непогрешима! Тогда объясни мне, в чем смысл землетрясения, в котором гибнут тысячи людей?

— Не знаю, Кшись. Может, в том, чтобы перестать играть в мужские игры, проводить атомные испытания под землей и под водой под предлогом, что это безопасно, благо ничего не видно и не слышно!

— Тогда иди и расскажи об этом миллионам людей, потерявших близких, иди к матери, которая через пять дней не смогла узнать своих детей, потому что тела слишком быстро разлагались, иди и скажи это детям, которые больше никогда не узнают тепла материнских рук!

Кшиштоф сел и замолчал.

Впервые он так разошелся, и в первый раз их традиционная пятница как-то не задалась.

Чего он так разорался на Бубу? Все должно было пройти спокойно: выпили бы, развеселились, просватали Юлечку… На кой черт понадобилось болтать о каких-то чуждых им катастрофах?

— А я все равно верю: чем больше страдания — тем больше потребность в любви и надежде. Впрочем, обо всем этом ты, Кшись, не имеешь ни малейшего представления, и спорить с тобой на эту тему бессмысленно.

Молчали все, даже Петр не пожелал вмешаться.

Их первая крупная стычка.

— Бубочка. — Его голос, казалось, так и сочился иронией, а уменьшительное имя это только подчеркивало. — Сейчас ты мне скажешь, что твоя самая большая мечта — мир во всем мире и братство народов. И чтобы все были счастливы! Ой, не могу, держите меня!

— Нет, Кшись, — отозвалась Буба на полном серьезе, — моя самая большая мечта — иметь много денег. Опять я тебя разочаровала. Прости.

* * *

— Что ты теперь обо мне подумаешь? Юлия даже покраснела от стыда, задав этот дурацкий вопрос. Какая банальность! Она ведь уже взрослая и сама себе хозяйка. Даже в самых невероятных мечтах она и предположить не могла, что окажется в постели с незнакомым мужчиной. Лежа в тепле рядом с Романом, закинув ногу ему на живот, Юлия всматривалась в незаконченную работу на подрамнике (картина ей что-то напоминала, только она не знала что) и радовалась, что они очутились у него, а не у нее. Чердак был самым прекрасным местом на свете, тут так чудесно пахло скипидаром, и все пути вели именно сюда, в его объятия, здесь был и Рим, и Эдем, и пристань, и порт, и лесная хижина, и надежда.

— Я не думаю, я тебя люблю, — произнес Роман. — Знаю, по-твоему, рановато строить планы… только я бы хотел, чтобы ты осталась здесь навсегда.

— Ты же меня не знаешь, Роман. Совсем не знаешь.

— У меня масса времени, чтобы познакомиться с тобой поближе, и из этой массы я не собираюсь терять ни минуты. Довольно я жил впустую.

Он перебирал ее волосы. Как хорошо, что она не поддалась моде и не постриглась. Волосы были живые, они, казалось, чувствовали его прикосновения.

Всю жизнь она приближалась к нему, летела к нему из Лондона на «Боинге-737», ехала на поездах, автобусах и трамваях, шла пешком.

/ love you so much — услышала она как бы издалека и прихлопнула это воспоминание, словно комара, до того насосавшегося ее крови, что у него уже не хватало сил улететь и спастись.

Это другой мужчина. Судьба преподнесла ей подарок. Не следует пускаться в сравнения, надо плюнуть, поверить, пойти на риск (Бубино правило трех «п»), ведь такое не повторяется дважды. Она не позволит Дэвиду овладеть своей жизнью и воспоминаниями. Там была фальшь и ошибка, здесь — правда и уверенность.

Это два разных мира, прошлое не будет над ней довлеть, как над ее матерью.

— Я как раз сняла квартиру, — призналась она, — и у меня нет работы.

— Мы справимся. Роскоши не обещаю, но я много чего умею делать. Картины не продаются, так я… — Роман заколебался. — Словом, если тебе не стыдно жить с парнем, который кладет плитку и малярничает в чужих квартирах… Я не боюсь работы… Здесь не особо жарко зимой, дует в щели, но я все законопачу. Тебе будет тепло.

«Тебе будет тепло». Существуют ли на свете слова прекраснее этих? Как можно их сравнивать с ты для меня — все? Или ты для меня важнее всего! Юлия склонилась над Романом и поцеловала в губы. Он обхватил ее и нежно прижал к себе. Грудь Юлии коснулась тела Романа и отозвалась на ласку.

Это невозможно, подумала Юлия, так не бывает.

Но она была не права, с ними как раз и происходило то, что случается с миллионами людей.

Хотя есть и такие, надо отметить, кто боится в этом признаться.

* * *

— Вторая попытка не удалась. К сожалению, болезнь прогрессирует.

Прогрессирует. Вот так. Вместо надежды — безнадега. В конце тоннеля не видно света. Да и самого тоннеля-то нет. Есть четыре стены, и они сжимаются, и на каждой — огромная надпись БОЛЕЗНЬ ПРОГРЕССИРУЕТ. Движется вперед. Неторопливо, словно похоронная процессия. А гул в груди — это инфаркт (больно всего мгновение, рвутся стенки желудочка, чистая кровь разливается внутри — и конец) или просто ускоренное сердцебиение? Сердце исходит криком: «Нет! Умоляю, не сейчас! Я не могу, я не вынесу, нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет!»