Я признаюсь - Анна Гавальда

Вы прочистили горло и с важным видом сообщили, отведя назад и согнув за спиной правую руку:

– Сегодня вечером у нас трюфельный суп. Это блюдо было создано в 1975 году мсье Полем Бокюзом в тот день, когда он получил орден Почетного легиона по случаю обеда, дававшегося в Елисейском дворце мсье Валери Жискар д'Эстеном, бывшим в то время президентом Французской республики, и его супругой, игривой Анной Эймоной.

И тут я рассмеялся. Я рассмеялся, увидев вас с бюстом изображенной на вашем фартуке особы крайней степени вульгарности и практически голой (разве что немного бахромы тут и там, немного бирюзы да несколько орлиных перьев), которая, широко раздвинув ноги, сидела за рулем «Харли-Дэвидсона».

Я рассмеялся, и вы мне улыбнулись.

И это было нашим поцелуем под омелой^[47].

В тот вечер вы были в отличной форме, поставили «Поющих под дождем»^[48], думаю, вы немного выпили, пока меня ждали, и когда закончился фильм, тихо сказали:

– Я должен вам кое в чем признаться…

Мне очень не понравилось то, каким тоном вы это сказали. Я не желал абсолютно никаких признаний. Я терпеть не мог признания. Они меня ужасали. До сих пор нам с вами прекрасно удавалось не впадать в излишнюю сентиментальность, так зачем же все портить?

– Слушаю вас. – Я напрягся.

– Так вот, представьте себе, что этот вот старый дурак, ну да… Вот именно этот… Этот нескладный дылда, рассевшийся тут рядом с вами, был признан лучшим чечеточником Гарвардского клуба «Фред и Джинджер»^[49] летом одна тысяча девятьсот… ну, в общем, в свое время…

– Неужели? – Я расслабился.

– Погодите.

Вы встали.

– Хочу, чтоб вы знали, Поль (он был слегка навеселе), что… что… чтоб вы знали… что не вы один обеспечивали французский экспорт. Нет, нет, нет! Я тоже поучаствовал в продвижении страны, мой дорогой! Я тоже носил наши цвета! Сидите смирно и смотрите, как бьет чечетку френч-лягушка.

Он вернулся, обутый в старые триколорные ботинки.

– And now (барабанная дробь чайных ложек по бронзовому бюсту деда), ladies and gentlemen… Oh, no, damn, and now, gentleman only, just перед вашими изумленными глазами – the very famous Froggy Louïsse со своим еще более famous^[50] номером чечетки!

И тут…

Танцующий клоун^[51].

Фред Астер и Джин Келли^[52] в одном лице и лишь для меня одного. Слегка неуклюжие и в легком подпитии, зато только для меня одного. Металлический перестук каблуков по османовскому^[53] паркету.

Скольжение, перестук, пение, и прямо-таки музыка, да-да, музыка, извлекаемая металлическими набойками каблуков из паркета старого барона, на фоне доносящихся издалека приглушенных взрывов петард от невесть какого салюта.

Издалека (но я действительно сидел в самой глубине дивана) это напоминало «Американца в Париже»^[54].

Потом вы показали мне технику шага однозвучного, в два удара, в три удара… Потом другие комбинации, нет, вы больше не могли, вы рухнули обратно к своему изумленному зрителю.

Ох, Луи… Как же прекрасно он завершился, этот ужасный – annus horribilis – год… Как же он хорошо завершился…

Завершился еще и потому, что, прощаясь вскоре после этого, мы как-то дали друг другу понять, без всяких слов, что вот, now, gentleman and gentleman^[55], шоу закончилось.

Пленка перемотана, зонтики закрыты.

Я впервые пожал вам руку, и впервые вы проводили меня до дверей моей квартиры.

Я сказал вам, немного напыщенно, как я теперь думаю:

– Благодарю вас, Луи. Благодарю вас.

Вы отмахнулись от этой торжественности и ответили мне, глядя прямо в глаза:

– Все наладится. Вот увидите: все наладится.

Я согласно кивнул, в точности как это сделал бы маленький Поль нашего первого вечера с грязными руками, и вы удалились с восхитительным – тап-тап-тик-а-ток – голливудским антраша^[56] made in France.

На следующий день, первого января, после обеда я отправился навестить свою матушку в ее роскошном доме престарелых с медицинским уходом.

Она меня, конечно, не узнала. Все как всегда.

Она не сводила глаз с незнакомца, устроившегося в изножье ее кровати, и некоторое время мы поиграли в «гляделки», а потом… потом я в конце концов нарушил молчание:

– Знаете, у меня появился друг…

Она никак не отреагировала.

Она никак не отреагировала, но это было абсолютно не важно, потому что нечто хорошее уже свершилось. Хоть раз в жизни, но мне, кажется, удалось установить с ней некий контакт.

Так что я продолжил:

– Его зовут Луи, он очень хороший и умеет плясать чечетку.

От того, как прозвучали эти слова, такие глупые, простые, ребяческие, праздничным днем перед этой женщиной, которая только теперь, окончательно утратив рассудок, наконец смягчилась и стала более или менее походить на нормальную мать, мне захотелось плакать и смеяться одновременно.