Всем сестрам... - Мария Метлицкая

У меня был замечательный отец, лучший отец на свете. Все мне завидовали. Еще бы! Он был высок, широкоплеч и бесконечно красив.

Он был щедр и великодушен. Конечно, он был смел и справедлив. Умен и блестяще образован. Словом, он был прекрасен. О таком отце можно было только мечтать. Он был остроумен с моими подругами и приветлив с моими кавалерами. Он никогда не ругал меня – ни за ложь, ни за двойки, просто спокойно объяснял, что к чему.

Ему нравились мои джинсы с бахромой и волосы, крашенные в ярко-рыжий, почти красный цвет. Он с удовольствием слушал музыку, которую совсем не понимали взрослые и которую слушали мы, молодежь.

Летом он отпустил меня с компанией в Коктебель. Он безгранично доверял мне – впрочем, это он делал зря.

Когда он узнал, что я курю, стал приносить мне американские сигареты, доставал их по черт-те какой цене у спекулянтов. На день рождения купил за валюту зеленый том Булгакова. Утешал меня, когда я провалилась в институт, – и повел обедать в «Арагви». Словом, понятно: у меня был лучший отец на свете.

У меня никогда не было отца. Нет, конечно, он был, но я его совсем не помнила. Мать ушла от него, когда мне было полтора года. Ушла из-за такой любви, когда уходят, не оглядываясь.

Отчим был неплохим человеком – и я, естественно, не знала правды, считала, что он мой отец. В одиннадцать лет дальняя родственница (мерзкое, надо сказать, создание) перебила мое щебетание, где фигурировало слово «папа», и спросила:

– Какой?

– Что «какой»? – не поняла я.

– Ну, какой из отцов, у тебя же их два, – пояснила она.

Я сказала ей, что она дура, и почему-то расплакалась.

Через неделю рассказала обо все маме. Она посоветовала не обращать внимания на сволочей и посчитала, что этого объяснения вполне достаточно.

В пятнадцать лет я нарыла какие-то документы вроде свидетельства о браке и моей метрики и поняла, что та сволочь была права.

Состоялся трудный разговор с мамой. Отчима, кстати, я продолжала называть папой и вообще относилась к нему неплохо, так же, как и он ко мне.

В двадцать лет я разыскала отца через Мосгорсправку. Позвонила, представилась. Он сказал, что очень занят и перезвонит мне завтра. Назавтра он не перезвонил. Он вообще мне не перезвонил, никогда.

Когда мне было лет сорок и я уже была почтенная мать двоих детей, от знакомых (такие всегда находятся) я узнала, что отец тяжело болен.

Я набрала его телефонный номер.

Он сильно кашлял, и было понятно, что говорить ему тяжело.

Я сказала, что сейчас приеду.

Он ответил: не надо, он не хочет, чтобы я видела его в таком виде, и вообще ему тяжело общаться с людьми. Я заплакала и положила трубку.

Он перезвонил вечером. Просил прощения, говорил, что так и не смог простить мою мать. Что она испортила ему всю жизнь, что после нее он не смог жить ни с одной женщиной.

– А при чем тут я? – удивилась я.

– Знаешь, все это я почему-то перевел и на тебя.

Потом он спросил, как я живу. Я ответила, что не без осадков, но в целом все нормально. Потом он спросил, как зовут его внуков. Я опять спросила, можно ли его навестить. Он объяснил, что завтра ложится в больницу, а там посмотрим.

Он умер в больнице через три дня. Я его не хоронила – свалилась с сезонным гриппом.

В общем, я его простила. Почти. Как можно простить человека, который отнимает у тебя последний шанс.

Да и вообще, великодушие не является, видимо, нашей наследственной чертой. Надо в этом признаться.