Дневники. 1910–1923 - Франц Кафка

Запах бензина от ехавшего из театра автомобиля вызвал во мне мысль о том, что идущих мне навстречу театральных зрителей, которые последними движениями приводят в порядок свои пальто и висячие бинокли, явно ожидает прекрасный домашний очаг (и будь он освещен лишь одной свечой, большего перед отходом ко сну ведь и не надо), но я представил себе и то, как их выслали из театра домой, словно подчиненных, после того, как в последний раз перед ними опустился занавес и раскрылись двери, через которые они перед началом или во время первого акта высокомерно вошли.

25 ноября. Весь вечер в кафе «Сити» уговаривал Мишку подписать заявление, что он был у нас только продавцом, стало быть, не подлежал обязательному страхованию и отец не обязан был вносить большую дополнительную плату за его страхование. Он обещает мне, я говорю бегло по-чешски, элегантно оправдываясь за свои ошибки, он обещает в понедельник прислать в магазин свое заявление, я чувствую, что он если не любит меня, то уважает, но в понедельник он не присылает, его и нет в Праге, он уехал.

Вечером, усталый, у Баума, без Макса. Чтение вслух «Безобразных», еще не собранной истории, первая глава – скорее кладовая одной истории.

26 ноября. С Максом «Рихард и Самуэль», до обеда и после обеда до пяти. Потом пошли к А. М. Пахингеру, коллекционеру из Линца, рекомендованному Кубином, – ему пятьдесят лет, он крупный, неповоротливый; если он долго молчит, наклоняешь голову, поскольку он совсем молчит, говоря же, он не совсем говорит; его жизнь состоит из коллекционирования и совокуплений.

Коллекционирование: он начал с собирания марок, затем перешел к графике, потом собирал все, потом понял бесполезность такого никогда не завершающегося собирания и ограничился амулетами, потом паломническими медалями, картинками из Нижней Австрии и Южной Баварии. Это медали и картинки, заново изготовляемые для каждого паломничества, по материалу и художественному исполнению в большинстве ценности не составляют, но часто содержат милые изображения. Кроме того, он начал усердно печататься, причем первым писал об этих предметах, для которых он и установил критерии систематизации. Разумеется, прежние собиратели этих вещей, упустившие возможность печататься, возмутились, но потом должны были смириться. Теперь он признанный эксперт по этим медалям, со всех мест поступают к нему просьбы оценить, аттестовать медали, его голос весом. Впрочем, он собирает и другую всякую всячину, его гордость – пояс целомудрия, который, как и все его амулеты, выставлялся на Дрезденской гигиенической выставке. (Он как раз сейчас там побывал и распорядился все упаковать для транспортировки.) Затем – прекрасный рыцарский меч. Искусство он понимает плохо, относится к нему только с точки зрения коллекционирования.

Из кафе в отеле «Граф» он повел нас в свою перегретую комнату, сел на кровать, мы – на два кресла вокруг него, образуя таким образом спокойное собрание. Его первый вопрос: «Вы коллекционеры?» – «Нет, только бедные любители». – «Это не важно». – Он вытащил свой бумажник и буквально забросал нас экслибрисами, собственными и чужими, вперемежку с проспектом своей следующей книги «Колдовство и суеверие в каменном царстве». Он уже много написал, в особенности о «Материнстве в искусстве», беременное тело он считает самым красивым, ему и совокупляться с ним наиболее приятно. Писал он и об амулетах. Он состоял на службе в Венских придворных музеях, руководил раскопками в Браиле в устье Дуная, изобрел названный его именем способ склеивания выкопанных ваз, он тринадцатикратный член ученых обществ и музеев, его коллекция завещана Германскому музею в Нюрнберге, он часто сидит до часу или двух ночи за своим письменным столом, и утром с восьми – уже опять. Мы должны что‑нибудь записать в книгу для гостей одной его приятельницы, он взял ее с собой, чтобы заполнить во время поездки. Самосочиненному отведено первое место. Макс записывает сложный стих, который господин П. пытается перевести поговоркой «после дождя сияет солнце». Сначала он прочитал мне это деревянным голосом. Я пишу: Малая душа в танце воспаряет и т. д. Он снова читает вслух, я помогаю, наконец он говорит: «Персидский ритм? Как это называется? Газель? Нет?» Мы не можем ни согласиться, ни догадаться, что он имеет в виду. В конце концов он цитирует ритурнель Рюккерта. Ах, значит, он имел в виду ритурнель. Но это тоже не то. Ладно, но здесь есть определенное благозвучие.

Он друг Хальбе. Он хочет поговорить о нем. Нам же хотелось бы о Бляйе. Да что о нем говорить, мюнхенское литературное общество презирает его из-за литературных пакостей, из-за его жены, она зубной врач, имеет хорошо посещаемое ателье и содержит его, он в разводе, его дочь, шестнадцати лет, блондинка с голубыми глазами, самая разнузданная девица во всем Мюнхене. В «Панталонах» Штернхайма – Пахингер был в театре с Хальбе – Бляй играл стареющего бонвивана. Встретив его на следующий день, Пахингер сказал: «Господин доктор, вы вчера играли доктора Бляйя». – «Как так? Как так? – сказал он смущенно, – я ведь играл того‑то и того‑то».

Супружеская жизнь Кубина плоха. Его жена морфинистка. П. убежден, что Кубин тоже. Видели, как он, очень оживленный, вдруг засыпал с заострившимся носом и отвислыми щеками, его будили, он вскакивал и включался в разговор, после паузы снова затихал, и так повторялось со все более укорачивающимися паузами. Часто он не находил нужного слова.

О женщинах: Рассказы о его потенции вызывают представление о том, как он медленно заталкивает в женщин свой большой член. В прежние времена его излюбленным трюком было так утомлять женщин, что они больше ничего не могли. Тогда они оказывались без души, животными. Да, такую покорность я могу себе представить. По его словам, он любит рубенсовских женщин, но подразумевает женщин с большими вздутыми сверху и плоскими внизу, мешковато висячими грудями. Свое пристрастие он объясняет тем, что его первая любовь была именно такой женщиной, подругой его матери и матерью его школьного товарища,

29 ноября. которая его совратила в пятнадцать лет. Он лучше успевал по литературе, его товарищ – по математике, и они вместе занимались в квартире его товарища, тут оно и случилось. Он показывает фотографии своих любовниц. Его нынешняя любовница – немолодая женщина, она сидит на стуле с растопыренными ногами, поднятыми руками, с мятым жирным лицом и демонстрирует свои мяса. На одной фотографии, изображающей ее в постели, распластанные и вздутые груди буквально растекаются и вместе с поднимающимся от пупка животом являют равновеликие горы. Другая любовница молода, фотография представляет вынутые из расстегнутой блузки длинные груди