Плохая мать - Маша Трауб

– Вот, – поднимала руку Наташа и показывала подмышки в потных разводах, – повышенная потливость.

Каждое утро и каждый вечер Наташа обильно посыпала себя детской присыпкой. Присыпка осыпалась на паркет. Пол в квартире все время был припорошен.

– Надо выщипать бороду, а то уже завивается, – сообщала Наташа, – и живот побрить, а то уже меховой стал.

– Что? – опять не понимала я.

– Ну, у меня этот, гипертрихоз, повышенная волосатость, – разъясняла Наташа и показывала бритый живот, на котором начинали расти волосы – «подлесок», как она выражалась. – Я что? Уродка? Нет. Есть и пострашнее. И ничего – живут себе, – уверенно заявляла она, – как говорится, пусть плачут те, кому мы не достались, пусть сдохнут те, кто нас не захотел!

Гошу привлекла в ней, конечно, не внешность. Наташу отличала детская подвижность души, что умиляло, восхищало и не переставало его удивлять. Она не могла, не умела пройти мимо. Подходила к пьяным, валяющимся около метро, – просила встать, сказать адрес, останавливала прохожих, чтобы помогли довести. Кидалась на помощь женщинам с колясками.

– Тебе больше всех надо? Пошли. Наверняка пьяный, – говорил ей Гоша, когда она кинулась к мужчине, лежащему рядом с автобусной остановкой.

– А если сердце?

Как-то у Гоши разболелся правый бок. Сначала болел несильно, но уже через час боль стала невыносимой. Он чуть не плакал. До приезда «скорой», которая в тот раз не спешила, Наташа сидела рядом и гладила ему спину. Вверх-вниз. Сорок минут без остановки.

– Так легче? – спрашивала она.

– Да, – врал он.

От этой заботы – простой, бестолковой, на животном уровне – ему хотелось прижаться к ней и зарыдать, уткнувшись в ее волосатый живот.

Гоша знал, что Наташа его любит. Так, как любил только отец. Так, как никто любить больше не будет.

Она собирала ему обед, разложив по кулечкам мясо и картошку. Переутюживала все рубашки, загладив намертво рукава.

– А мама говорит, что нельзя стрелки на рукавах гладить, – сказала я.

– Да? – удивилась Наташа и погладила один рукав без стрелки. Придирчиво осмотрела и заявила:

– Да ну, так некрасиво. Со стрелкой наряднее!

Наташа мне нравилась. Она была не такая, как все.

Наташа готовила еду, стирала, мыла полы. Потом ложилась на диван – отдыхать. Она лежала, водила рукой по обоям и рассматривала потек на потолке или трещину на стене. Это занятие ей не надоедало.

– О чем ты думаешь? – спросила я.

– Ни о чем, – удивленно ответила Наташа, – просто лежу и отдыхаю.

– А так можно делать? Просто лежать?

– Конечно. А почему нет?

– Мне мама не разрешает...

– А что нужно делать?

– Читать, например.

– Хорошо, – легко согласилась Наташа, – дай мне книгу почитать.

– А какую?

– Не знаю. Любую. Какую твоя мама читает?

– Мама читает детективы, где много убийств и никто не знает, кто преступник.

– Нет, про трупаков я не люблю, – поморщилась Наташа, – чё про них писать? Их и в жизни хватает.

– Тогда надо дядю Гошу спросить, – пожала плечами я.

– Не надо, – попросила Наташа, – я про любовь бы почитала, но он, наверное, не знает таких книг.

Вечером я не выдержала:

– Дядя Гоша, а Наташа хочет про любовь почитать. Только я не знаю, какие книги про любовь.

– Хм, это же замечательно. – Гоша подошел к книжному шкафу. – Что тут у тети Оли есть? А как насчет Цвейга? Нет, лучше Чехов. Надо начинать с классики.

– Спасибо, – ответила Наташа.

Она взяла старую газету и начала ее складывать.

– Что ты делаешь? – удивился Гоша.

– Обложку, – ответила Наташа, – вдруг испачкаю? Жалко же.

– Ну как? – спросил на следующий день Гоша.

– Мне нравится. Только сразу спать хочу.

Наташа с книгой не расставалась. Даже карандашом что-то подчеркивала.

– Тебе понравилась мысль? – спросил Гоша, увидев, как Наташа потянулась за карандашом.

– А? Нет. Хочу рецепт записать. Соседка рассказала, а я боюсь забыть. Булочек завтра вам напеку.

– А ну-ка дай сюда книгу! – подскочил Гоша.

Наташа использовала книгу, как записную книжку. На полупустых листах, там, где обычно указываются тираж и прочие технические данные, она записывала рецепты пирогов, способы выведения масляных пятен и лечения головной боли...

– Это же вандализм, – пытался вразумить ее Гоша.

– А что такого? – искренне не поняла она. – Читать же не мешает.

– Это книга... понимаешь? У каждой свой запах. Вот, понюхай...

– Фу, гадость...

– Это не гадость, а типографская краска, время, пыль...

– Я и говорю – гадость.

Чтобы окончить спор, Гоша забрал книгу.

– А я знаешь, какой запах люблю? – спросила Наташа у меня.

– Какой?

– Вареной колбасы. Хочешь, сделаю? – обрадовалась она.

Наташа взяла колбасу, нарезала кубиками и сварила, как сосиски.

– А знаешь, как еще вкусно? Сверху сметаной намазать. Будет бутерброд. Мы в детстве всегда так ели. Попробуй!

Наташина мать работала учительницей в райцентре и растила троих детей. У Наташи была старшая, давно и несчастливо замужняя, сестра. Брат умер – выпив лишнего, полез в трансформаторную будку, где его шарахнуло током. Отец умер от цирроза печени. Мать преподавала в школе детям алкоголиков, которые начинали пить раньше, чем выучивали алфавит. Родной Наташин райцентр жил от бутылки до бутылки.

К нам она переехала с электрической швейной машинкой и набором вязальных спиц – своим приданым. Сшить и связать Наташа могла все, что угодно. Чертила выкройки, наметывала, подкалывала.

Она никак не могла привыкнуть к готовым вещам и в магазине все время высчитывала их себестоимость: ткань стоит столько-то, работа – столько-то, пуговицы – столько-то. Получалось в два раза дешевле. Даже если и покупала вещь, носила без удовольствия.

Она хранила все, что хоть как-то годилось для перешивания или перевязывания. Пуговицы, старый свитер, нитки, кусок ленты...

Для Гоши она готова была на все. Он вставал в семь – Наташа поднималась в шесть, чтобы приготовить завтрак. Гоша был приучен завтракать плотно, и она варила ему молочные каши и делала творожные запеканки. На вечер пекла булочки и ватрушки. Гоша ел, а она сидела напротив. Так же, как когда-то сидел Александр Маркович. И в этот момент ее гримаса превращалась в улыбку.