Любовные доказательства - Олеся Николаева

…Муж мой заболел сильнейшим гриппом, мне пришлось идти на смотрины одной. Валентина оказалась именно той — «девушкой мечты», прозревая которую, еще совсем юный Витте слагал ночами стихи. На нее можно было полюбоваться. У нее было все — даже это непонятное «платье рюмочкой»: вроде бы иррационально — ибо как это можно себе представить? — а я поразилась — как точно: «платье рюмочкой» и «одуванчик духов». Ресницы огромные, глаза полуопущенные, полуулыбка, легкий румянец, волосы узлом, скромно уложенные на затылке. И — все время молчит. Легонько тронула мою руку при знакомстве и — роток на замок.

Зато дядя Боря — душа-мужик, морда красная, чуб такой задорный возвышается на голове, то ли завгар, то ли военрук бывший, сразу — с порога мне:

— Ну, сели-поехали!

Хлоп! — одну рюмку коньяка, хлоп! — другую. И все меня почему-то «сватьей» величает.

Ну, короче, часа полтора просидели мы тихо-мирно, правда, он все порывался спевать песни, да никто не подхватывал, тогда он вдруг весь надулся всей своей нерастраченной энергией и как тыкнет мне пальцем в нос:

— У вас, попов, особая музыка! А почему вы, попы, кровь не сдаете?

Я, конечно, опешила, что он меня, во-первых, причисляет к «попам», и это мне, признаюсь, даже польстило, а во-вторых, кипятится, что мы, видите ли, «кровь не сдаем».

— Да, да, я вот только что с Сургута. Так там на больнице черным по белому написано: крови нет! Граждане, проявляйте сознательность: сдавайте кровь. А вы, христиане, не сдаете! Вот вы какие — лицемеры. Вам бы только простой народ обирать да обманывать.

Я, честно говоря, тоже уже выпила под его неумолкаемые тосты несколько бокалов шампанского, и потому его повышенные тона не показались мне особенно подозрительными. Я честно сказала:

— Так мы, христиане, сколько крови уже вам, атеистам-безбожникам, за время вашего режима сдали, что вы нашей кровушкой христианской должны были словно в бане омыться! А вам что — мало еще?

— И чем вам советская власть не угодила? — поставил он вопрос ребром. Морда красная. Глаза мутные. Дышит тяжело. Надо было сразу догадаться и — ну, до скорого!

Но Валентина сидит себе в прежней позе, кольцом на пальчике любуется, никакого ряда волшебных изменений милого лица. Ничего такого не происходит. То есть дядя Боря в привычном своем колорите.

И я полезла отвечать. Да и Андрюша, у которого на словосочетание «советская власть» аллергия, тоже стал горячиться, руками махать.

А Валентина сидит себе, глазки полуопущены, нежный румянец на щеках, полуулыбка на нежных коралловых губках, кольцом с фамильным бриллиантом поигрывает — то к самым глазам его поднесет, то отведет руку — издалека полюбуется.

И вдруг дядя Боря поднялся из-за стола да как стукнет кулаком:

— Шалишь!

— Что это вы, дядя Боря, матроса Железняка изображаете? — нежным голосом произнесла я, пытаясь все свести на шутку, смягчить ситуацию. — И вообще объясните мне, как это он — шел на Одессу, а вышел к Херсону? Что это значит? Там расстояние — не одна сотня миль. Может, это как-то символически трактовать надо, или он — того, с сильного бодуна был?

И тут дядя Боря схватил со стола тяжелую хрустальную рюмку — я думаю, она принадлежала еще тому славному Витте, министру, или его брату, или даже его отцу, который покупал ее примерно в то же время, когда переходил из лютеранства в православие, — и как метнет ею в меня.

Каким-то чудом я увернулась, а она со всего размаха ударилась за моей спиной аккурат в раму, в которой был «Мальчик с петухом», мальчик там благодушный, а петух грозный, и картину перекосило.

Андрюша попытался схватить его за руки, но не тут-то было. Дядя Боря выдернул моего худощавого друга из-за стола, швырнул его на пол и всем своим мясистым телом навалился сверху, принявшись душить.

А Валентина все сидела с легкой полуулыбкой на нежных губках, вертя на пальчике бриллиантовое кольцо.

— Вызовите милицию, — крикнула я ей.

Но она улыбнулась так безмятежно, и так мило вспыхнул румянец на ее щечках, что я даже и устыдилась собственной паники.

Меж тем дядя Боря продолжал сжимать свои корявые пальцы на певческом и родовитом Андрюшином горле. Я с ужасом увидела, как глазки моего друга стали закатываться, кинулась на могучую спину душителя и буквально оседлала его. Кажется, он этого даже не почувствовал. Тогда я с силой схватила его за уши и рванула к себе. Дядя Боря сделал волнообразное движение спиной и отряхнулся, так что я свалилась на пол, силясь не выпустить его противных ушей. Он крякнул, разжал руки на горле жениха, и тут я закричала так громко: «Пожар! Пожар!», что он, освободив свои уши, тут же отпрянул.

— Где? Где? — наконец вскинулась невеста.

— Горим! Горим! — продолжала вопить я. — На вас платье горит! Вся голова в огне! Туфельки полыхают!

Она судорожно заметалась по комнате, подпрыгивая, ощупывая себя, выгибая спину и тряся головой.

Наконец вскочил с пола и Андрюша. Крякнув, поднялся на ноги дядя Боря.

Валентина подхватила сумочку, висевшую на спинке стула, сделала выразительный негодующий жест плечом и засеменила к дверям.

— Стой! — крикнул ей вослед дядюшка и заторопился за ней.

А Андрюша сел за стол и закурил. Несколько минут мы провели с ним в полном молчании.

— Как ты думаешь, они еще вернутся? — наконец спросил он.

Меня это поразило — я и предположить не могла, что они могли вот так — взять и уйти навек.

— А что, — сказал он, — они ведь получили, что хотели. Она — старинное кольцо с бриллиантом. Он — деньги. Все путем. Я сам им все отдал. Так что они в своем праве. И я получил свое.

— По шее или урок?

— Это одно и то же.

— Что ж, ты хочешь сказать, что они заранее планировали… такой скандал? Сам подумай — если они такие уж мошенники, они бы и вовсе могли тебя обчистить. У тебя же ведь — квартира, картины, иконы, старинная мебель… Один только «Мальчик с петухом» чего стоит!

— А, — поморщился он, — это хлопотно и опасно. То журавль в небе, а то синица в руке. Что смогли взять, то и унесли, — добавил он глубокомысленно, — вот он — одуванчик духов!

Помолчал немного, а потом сказал таинственно:

— Я уж думаю, что вся эта, прости Господи, бесовщина — от моей прапрабабушки по боковой линии.

Я думала, что он намекает на Матильду Ивановну, но он пояснил:

— Понимаешь, все эти Витте — ну, мой прадедушка, Сергей Юльевич и т. д., всего их было пять детей, — по материнской линии Шереметевы, а, стало быть, их двоюродной сестрой являлась Елена Блавацкая. Та самая. Теософка. Может, это она тут чего-то запутывает и мудрит, подсовывает мне оборотней, глумится…

Словно в подтверждение его слов судьба приготовила Андрюше еще несколько сюжетов: во всяком случае, после этого он как минимум дважды попадал в скверные истории по вине женщин.