Антиглянец - Наталия Осс

– Еще как покажу! – пообещала я.

В машине стало тепло, а я не могла согреться. У меня на коленях лежала куча льда.

Мы доехали до «Пушкина», пересели в его черную машину. На его территории было жарко, комфортно – ему комфортно, а я сжимала холодную глянцевую обложку и думала – как спросить. С чего начать разговор?

– Пробка в 12 ночи… И каждый день вот так!

Интересно, с кем он возвращается домой в это время? С ней?

– Слишком много людей в Москве, – заметила я.

– Людей как раз мало. Народу до фига!

Опять молчание. Мы выбрались на набережную, и я решилась.

– Слушай, я хотела тебя спросить… Вопрос такой. Даже не знаю…

– Не тяни, а то я волноваться начинаю.

Я медлила. Я боялась произнести ее имя.

– Ален, давай уже, говори! А то я у тебя спрошу что-нибудь. Но это потом.

– Ты Настю Ведерникову хорошо знаешь?

Он резко повернулся ко мне. Я ждала, пытаясь справиться с волнением. В машине не было видно, как я покраснела.

Он снова вперился в дорогу.

– Знаю неплохо.

Замолчал.

– Ты презентацию ту имеешь в виду?

– Не только.

– Мне трудно будет тебе объяснить.

Это уж точно. Он становился все мрачнее. Я видела, как каменеет его лицо. Я с ужасом понимала, что права. Сейчас заставлю его признаться – и это конец. Объясняться мужчины не любят.

Я нашла 230 страницу.

– Ты это видел?

– Слушай, я газеты не успеваю смотреть! А ты хочешь, чтобы журналы… А что там?

– Прочти сам.

– Сейчас, что ли?

Мы ехали по метромосту. Было скользко.

– Лучше сейчас.

Он резко свернул к бортику. Нам отчаянно гуднули. Машина вильнула и остановилась.

– Что это?

– Статья про тебя.

– Да ты что, я герой глянца?

Он включил свет.

– Ого, точно я и… – И запнулся.

В машине повисла такая звенящая, такая хрупкая тишина. Я закурила – вторую сигарету за вечер. В ресторане мне курить не хотелось. А теперь надо было наполнить действием, движением, колебанием дыма эту натянутую до разрыва, до последней степени прочности кондиционированную тишину.

Я следила украдкой, как он скользит взглядом по строчкам, и его лицо мягчеет. Что он скажет? Он вдруг рассмеялся.

– Ты из-за журнала, что ли? Ой, господи, кто это все пишет? И ты в этом журнале теперь работаешь?

Он закрыл журнал и выключил свет.

– Это все, что ты можешь сказать?

– Ты хочешь объяснений, да?

– Хочу.

Я переступила через страх – пусть сейчас все скажет, и закончим на этом.

– Хорошо, если ты настаиваешь. Я Настю давно знаю, у нас общие друзья. Это все. Просто поверь. Здесь только одно точно – про джаз. Все остальное – бабские фантазии.

– Фотография есть еще.

Он развернулся ко мне:

– Алена, послушай, я каждый вечер где-нибудь бываю. И везде одни и те же морды. И журналисты ваши везде. Таких фотографий знаешь сколько в ваших журналах – мне что, на каждой жениться?

– Да, но не про каждого такое пишут.

– Это фантомные боли незамужних редакторш. Кто где чей жених. Ты же сама у меня писатель – как ты можешь это всерьез-то принимать? Вы же для рейтинга всякую муру печатаете. Мне это понятно, и я не возражаю. Ты же умная моя девочка. А веришь всему.

Он мог убедить кого угодно. Вот почему он успешен в бизнесе – люди верят и добровольно отдают то, что не собирались сдавать ни в коем случае.

– При мне таких статей больше не будет. С непроверенной информацией про тебя.

– Обещаешь? Посмотрим!

Он бросил журнал назад. Нагнулся к моим коленям. Мне стало горячо. Я чувствовала жар его губ через пальто, или жар поднимался изнутри, прямо к его лицу. Он целовал мою левую руку, правая, не зная, что ей делать, вдруг сама собой нашла место – я погладила его по волосам. Он приподнял голову, я не успела откинуться назад, и мы столкнулись лбами. А потом все соединилось в одно – лица, губы, дыхание, тепло.

Так близко, когда теряется граница между моим и его.

Сколько это продолжалось – секунду или минуту, я не смогла бы посчитать.

– Не помню, когда я последний раз целовался в машине.

Я не заметила, когда это кончилось, но он уже вернулся в свои берега. Опять нас было двое. Но граница между двоими была нарушена, осталась легкая пунктирная линия. Через нее можно теперь спокойно ходить – туда-сюда.

– Ну что, поехали?

Я кивнула, я знала точно, куда мы едем.

Весь путь до моего дома мы молчали, как заговорщики. Я смотрела вперед, а он, наоборот, смотрел на меня.

– Следи за дорогой!

– Есть! – и он снова сворачивал голову, пренебрегая правилами безопасности. Пару раз резко тормозил – в опасной близости от чьих-то фар.

Мы остановились на дорожке возле моего подъезда.

Минуты молчания, которой я ожидала, не было.

– Пригласи меня на кофе?

– Кофе нет. Чай подойдет?

– Еще как!

Как легко все это говорить. Никакой неловкости.

Он кинул ключи Денису:

– Завтра в девять.

Чая у меня много. До утра хватит. Мы поднимались по лестнице – лифта в моей «хрущевке» нет.

– Как мне повезло!

– Почему?

– Иду сзади. А ты в юбке.

Он подталкивал меня, и я легче обычного перескакивала через ступеньки. Я взлетала.

В прихожей он позорно засуетился. Начал доставать из карманов ключи, телефон, бумажник, туго набитый разноцветным пластиком.

– Куда сдавать оружие и ценности?

– Клади сюда.

Черная кредитка American Express Centurion нашла свое место на тумбочке из ДСП, знавшей худшие времена. Это был ее звездный час.

– Где у тебя руки моют?

Я открыла дверь в туалет, который находился за его спиной. В моем метраже такие вопросы были глупы, тут все можно найти интуитивно, по советской привычке, которая формировалась годами: полшага – туалет, два – кухня, еще пять – комната.

Надо дать ему время освоиться – привыкнуть к обстоятельствам моей квартиры. В этой тесноте сближение было обусловлено отсутствием расстояний – но нам не этого надо. Мы должны сохранять дистанцию, на которой строилась любая игра двоих. Все стало ясно уже в машине на мосту, но реализовать надо красиво, а бытовые обстоятельства делали это всегда немного курьезным. Уверена, что то же самое было бы в его доме – даже если он огромный. Все равно бы возникли вопросы про душ, халат и чай.