Зверочеловекоморок - Тадеуш Конвицкий

Мы молчали, оглядывая шероховатые стены, как будто обсыпанные солью или серебром: мелкие кристаллики нежно переливались.

– Похвалите меня, какой я молодец.

– Ты молодец, – сказал я, а Эва прижалась ко мне, точно насмотрелась ковбойских фильмов, в которых герои обнимаются под звуки душещипательной музыки.

– Вы меня любите? – таинственным шепотом спросила она.

Себастьян кашлянул, хотел переступить с одной пары лап на другую, но только покачнулся, страдальчески на меня глядя.

– Любим, – ответил я.

– Ну тогда в путь. В городе угостимся мороженым, да?

– Да.

– Я вас тоже люблю. Ужасно, безумно, чертовски.

И начала как ненормальная жужжать своим динамо. Только тут мы увидели проход, ведущий в соседнее помещение. Там стояли какие-то заплесневелые чаны, пузатые бочки, крышки которых были придавлены булыжниками, каменные кадушки, обросшие пылью и паутиной. Эва приподняла крышку одной из бочек.

– Ой, соленые огурцы.

Вытащила из-под ломких стеблей укропа большой огурец и принялась аппетитно его уплетать, брызгая на нас рассолом.

– Пошли. Нечего время терять, – сказал Себастьян и стряхнул со спины мутные капли. – Он знает, что мы в подвале.

– Теперь он нам уже ничего не сделает, – сказала Эва, с наслаждением уписывая огурец. – Мы выйдем далеко от дома, даже далеко за парком.

В следующем помещении стояли какие-то деревянные ящики, штативы, странные широкие лыжи, закругленные с обоих концов, валялись мотки веревок, заканчивающихся зажимами, почерневшие дырявые тропические шлемы, на полу лежали кипы старого брезента и большие стеклянные пластины. Я поднял одну и увидел негатив южного пейзажа: белые пальмы на фоне черного неба, совершенно белые дикие звери в черной траве. На других пластинках были белые горы с черными верхушками и серые фигуры альпинистов, висящих на белых веревках. Одна фотопластинка была почти сплошь черной, только смутно угадывалась линия берега. Я сообразил, что это, вероятно, вечные льды и побережье какого-то северного моря. Все предметы в этой заброшенной фотолаборатории были заляпаны какими-то выветрившимися химикалиями.

Эва, не переставая жужжать своим динамо, терпеливо ждала, пока я кончу разглядывать эти необычные реликвии, от которых веяло печалью или, скорее, смутной бессмысленной надеждой.

– Какие ты знаешь созвездия, Эва? – шепотом спросил я.

– Ох, не помню. Я люблю смотреть на звезды, но зачем знать, как они называются?

– А луна? Нравится тебе лунный свет? – тихо спросил я со странной тревогой.

– Нет! Нет! – почти крикнула Эва. – Ненавижу луну.

– А какой у вашей луны цикл?

– Что это значит?

– Сколько проходит дней от новолуния до конца последней четверти? – с непонятным упорством продолжал я расспросы.

– Сколько дней? Не знаю. Месяц, наверно.

– Не знаешь? Ты, дочь астронома?

– Ох, да я буду балериной. Обожаю танцевать, как моя мама.

Себастьян бесшумно приблизился и всунул между нами свою тяжелую башку.

– В чем дело, старик? – обеспокоенно спросил он. – Чего ты к ней пристал?

– Не волнуйся. Все о'кей. Просто предчувствия одолевают.

– Тоже мне, нашел время, – сердито буркнул Себастьян.

Мы пошли вниз по наклонному коридору. Пахло тут как в настоящем подземелье: промозглой сыростью, плесенью и старыми кирпичами. Мы долго спускались, держась за осклизлые стены, пока путь нам не преградил резвый ручеек; возможно, это была просто сточная канава. В ноздри ударило чем-то кислым. В мерцающем свете фонарика я заметил, что быстрое течение несет грязную, вроде бы мыльную пену. Эва бросила в воду огрызок огурца.

– Скоро начнутся подземелья замка, – сказала она, перескакивая канаву.

– Какого замка?

– Ну этого, где во время последней войны был госпиталь.

– А когда была последняя война?

– Это что, экзамен? Сам должен знать.

Мы миновали зал со сводчатым потолком. На стенах висели какие-то железяки, почти полностью изъеденные ржавчиной. Себастьян остановился, поджидая меня.

– Что так шумит, старик? – хрипло спросил он.

– Где?

– За нами. Слышишь?

Я на секунду задержал дыхание. Действительно, что-то шумело – мерно, как водопад.

– Может, дождь пошел. Мы ведь не видели звезд.

– Гляди. – Себастьян поднял свою костлявую лапу. К седоватой шерсти прилипло несколько размокших зерен. – Понял?

– С пивоварни? – спросил я.

– Я в этом не разбираюсь, старик. Но вода эта – точно не подземный ручей.

Мы пошли дальше. Себастьян то и дело оглядывался, потому что шум нисколько не отдалялся. Через несколько минут он снова остановился.

– Знаешь что, старик, сбегаю-ка я проверю.

– Не стоит. Может, выход недалеко.

Но он уже повернул назад и тяжелой рысью побежал в темноту.

– Покажи мне волшебный камень, – попросил я Эву.

Она испуганно отдернула руку.

– Не могу.

– На секундочку. Я взгляну и отдам.

– Нельзя, – неуверенно сказала она. – Ну ладно, покажу, только не дотрагивайся.

И опустилась одним коленом на неровный кирпичный пол. Осторожно положила на сухое место продолговатый, как лодочка, темный камень, который, задрожав, завертелся на остром конце и замер, указывая другим концом вперед, в сумрачный туннель коридора. На поверхности камня я заметил небольшой выступ и неразборчивые знаки. Это могли быть примитивные солнечные часы, выдолбленные в окаменевшем куске железной руды.

– Знаешь, я, когда болела, все время была на том острове, где мы с мамой родились.

– Ты же говорила, что болела здесь.

– Ничего ты не понимаешь. Я, честное слово, там была. И все помню. Травы, деревья, камни, море. Могу рассказать каждый день, час за часом. Но никто мне не верит.

Помолчала минуту, наморщив лоб, а потом шепнула:

– Этот камень у меня оттуда.

Я хотел напомнить, что мать подарила ей камень здесь, перед смертью, но тут вернулся заметно приунывший Себастьян. Очень благовоспитанно, самым кончиком языка, он слизнул что-то со своих черных губ и, старательно скрывая волнение, сказал:

– Потоп. Кто-то напустил чертову прорву воды. Сматываемся, пока не поздно.

– Ох, это, наверно, с пивоварни,– небрежно бросила Эва.– Ничего страшного. Выход уже близко.

Мы невольно ускорили шаг. Прошли несколько подвальных залов, два или три извилистых коридора, спустились по маленькой лесенке, но затем вынуждены были остановиться.