Лев Африканский - Амин Маалуф

— Когда состоится свадьба?

— В ближайшие два месяца. Договор подписан, полным ходом идут приготовления, отец собирает приданое, заказал простыни и матрасы, платье Мариам уже сшили.

— Ты должен поговорить с отцом, только с ним одним, если вмешается кто-то посторонний, он упрется и исправить что-то будет уже невозможно.

Я последовал его совету. Предварительно попросил мать проверить через Сару, верны ли сведения Харуна. Та неделю спустя все подтвердила, заставив меня поклясться на Коране, что ее имя никогда не всплывет в связи с этим делом. Это подтверждение было мне необходимо для того, чтобы не испытывать сомнений при встрече с отцом.

И все же, несмотря на предосторожность, я целую ночь провел без сна, перебирая в уме, с каких слов начать разговор, какими отстаивать свою правду и как, наконец, с Божьей помощью переубедить отца. Бесчисленное количество фраз бороздило мой ум, от ярких до невыразительных, но ни одна не дожила до утра, так что пришлось заговорить с отцом наобум, начав с первого, что пришло в голову.

— Я должен сказать тебе одну вещь, которая, возможно, тебе не понравится.

Как всегда по утрам, отец сидел в углу патио на кожаной подушке и хлебал вареную полбу.

— Натворил что-нибудь?

— Речь не обо мне. — Я собрал в кулак все свое мужество. — С тех пор как стало известно, что сестру выдают за Зеруали, много неприятного рассказывают об этом типе.

Отец поперхнулся.

— Кто рассказывает? Уж завистников-то в этом городе хоть отбавляй!

Я пропустил эту реплику мимо ушей.

— Говорят, некоторые его жены были задушены.

— Если кто-нибудь еще раз скажет тебе это, отвечай, что раз они были наказаны, значит, было за что, и что в нашем роду все женщины отличались безукоризненным поведением.

— Ты уверен, что Мариам будет счастлива за…

— Не суйся не в свое дело.

Он обтер рот рукавом и встал, собираясь уходить. Я вцепился в него и стал умолять:

— Не уходи так! Давай поговорим!

— Я обещал твою сестру этому человеку и слово сдержу. Кроме того, мы подписали договор, свадьба через несколько недель. Вместо того чтобы сидеть тут и слушать сплетни, помог бы! Сходи узнай, готовы ли матрасы.

— Все, что имеет отношение к этой свадьбе, мне претит…

Пощечина ожгла мне щеку. Да такая, что несколько секунд я ничего не соображал. За моей спиной послышался приглушенный вскрик Варды и Мариам, которые, стоя за дверью, слышали весь наш разговор. Отец взял меня за челюсть, сжал ее и потряс.

— Никогда больше не говори со мной так, таким тоном!

Не знаю, что со мной случилось в эту минуту. Как будто не я, а кто-то другой говорил вместо меня:

— Я не стал бы говорить с тобой таким тоном, если б не увидел тебя в кабаке!

Секунду спустя я уже сожалел о сказанном. И до конца своих дней буду сожалеть. Я был бы рад снова получить пощечину, быть побитым, только бы не видеть, как он с отупевшим видом рухнул на свою подушку и закрыл лицо руками. Попросить прощения? Но что бы это изменило? Я пулей вылетел из дому, прогнав сам себя, и побрел куда глаза глядят, никого не видя, ни с кем не здороваясь, с пустой и разламывающейся от боли головой. И ходил так много часов, до самого вечера, а потом заявился к Харуну, лег на циновку и замер.

На следующий день — это была пятница — я открыл глаза и увидел своего друга: он разглядывал меня, склонившись надо мной. Мне показалось, что он уже не один час провел в таком положении.

— Еще немного, и ты бы пропустил полдневную молитву.

Это не было преувеличением, солнце стояло довольно высоко.

— Когда ты вчера пришел, вид у тебя был такой, как будто ты убил своего отца. Так у нас говорят.

Вместо улыбки мое лицо исказила гримаса. Я рассказал ему все, как было.

— Зря ты ему это сказал. Но и он не прав, и гораздо больше, чем ты, ведь он выдает дочь за палача. Позволишь ли ты совершиться преступлению, чтобы исправить собственную ошибку?

Именно это я и собирался по-видимому сделать, но когда Харун сказал об этом вслух, я осознал, что не в силах так поступить.

— Я могу поговорить с Кхали, он найдет слова, чтобы убедить отца.

— Открой глаза, убеждать нужно не твоего отца.

— Не может же сама Мариам отказаться от свадьбы! Осмелься она издать хоть звук, он все кости ей переломает!

— Остается жених!

Я все никак не мог взять в толк, о чем он. Видно, еще не совсем проснулся.

— Зеруали?

— Ну да, он самый, да не смотри ты на меня такими глазами. Вставай, пошли!

По пути он разъяснил мне суть задуманной им хитрости. Постучались мы не в дверь богатого разбойника, а в дверь старика, которому никакого дела не было до чьей-то свадьбы. И тем не менее он один мог ее расстроить.

Астагфируллах сам открыл нам дверь. До тех пор я никогда не видел его без тюрбана. Он казался чуть ли не нагим и в два раза меньше. Он уже недели две не показывался на люди, поскольку у него болел бок. По его собственному признанию, ему было семьдесят девять лет, и он считал, что достаточно пожил, хотя «одному Господу было решать, кому сколько отпущено».

Визит двух подростков с огорченными физиономиями был для него полной неожиданностью.

— Надеюсь, вы не станете меня расстраивать.

Харун начал рассказ. Я ему не мешал. Он все это затеял, так пусть доводит дело до конца.

— Новость плохая, но речь, слава Богу, не о кончине. А о свадьбе, противной Божьему установлению. Разве это не плохая новость?

— Кто выходит замуж?

— Сестра Хасана, Мариам…

— Дочь Румийи?

— Какая разница, кто ее мать. Весовщик-то мусульманин, значит, и его дочь мусульманка.

Шейх с нежностью взглянул на Харуна.

— Кто ты? Я тебя не знаю.

— Я Харун, сын Аббаса, разносчика.

— Продолжай. Мне по нраву твои слова.

Ободренный, Проныра объяснил суть дела. Он не стал задерживаться на печальной участи жен Зеруали, поскольку знал: этот довод вряд ли тронет Астагфируллаха. Но уж зато так расписал непотребство жениха! И то, что он сожительствует с бывшими женами, и его прошлые деяния, и то, как разбойничал в те годы, когда сюда хлынули первые переселенцы из Андалузии, и как грабил жителей Рифа.

— Этого хватит, чтобы отправить человека в ад до скончания веков. Но есть ли у тебя доказательства? Кто свидетель?

Харун весь съежился:

— Мы с другом слишком юны, только что окончили школу, и наше слово мало что значит. Мы не очень-то разбираемся в жизни, и может, нас возмущает то, что в глазах других людей выглядит обычным явлением. Теперь, когда мы сказали все, что знали, облегчили свою совесть, дело за тобой, о досточтимый шейх, тебе решать, следует ли что-то предпринять.