Искусство скуки - Алексей Синицын

«Когда на площади в нашем маленьком северном городе бьют часы он всегда по-старчески торопливо, суетясь, пытается открыть плотно закрытое ею окно. Не каждый раз это сразу ему удаётся, поэтому он кряхтит, волнуется, а иногда с упрёком и нетерпением поворачивает голову, чтобы отчаянно и зло взглянуть в её сторону. Она всегда при этом обречённо вздыхает, как будто надеется, что это, наконец-то, происходит в последний раз, и больше, никогда не повторится – эти его судорожные, торопливые попытки как будто вырваться наружу и тот самый проклятый бой часов. Ей давно уже всё осточертело так, что и нельзя сказать, можно разве только выдохнуть громко, обречённо и не стесняясь… Некого уже стесняться. Была бы её воля, она бы запечатала себя и его здесь навсегда, забила бы оконную раму досками крест-накрест, и всё, всё, конец. Чтобы никогда больше не видеть этот город, не слушать этих оглашенных часов, пропади они пропадом, всегда напоминающих, о чём-то таком, о чём не следует напоминать нормальным добропорядочным людям. Но, каждый раз наблюдая за его жалкими неуклюжими попытками открыть оконную раму, она всё-таки находит в себе какие-то нечеловеческие силы придти, проклиная всё на свете к нему на помощь, даже, если это происходит в ночной час, когда так мучительно хочется спать…».

– Мне этот бой часов на городской Ратуше тоже поначалу казался, по меньшей мере, странным. – Признался я, опустив закручивающийся свиток на колени. – У меня слегка начинала кружиться голова, и казалось, что небо вот-вот разразиться какой-то невероятной, нечеловеческой симфонией. А с моря нахлынут чьи-то ожившие сновидения… Я даже цепенел от предчувствия приближающейся катастрофы. Но, ничего такого не происходило, и я постепенно привык. Остались только лёгкие головокружения.

– Убеждена, что здесь не обошлось без вагнеровской «Die Hochzeit», навеявшей позже «Hells Bells» AC/DC, и четвёртый трек в «Division Bell» Pink Floyd. Есть ещё одна рахманиновская фантазия на тему Шопена… – Ульрика шелушила маковые головки каких-то неведомых мне растений, и я чувствовал себя португальцем, впервые попавшем морским путём в Индию.

– Ты можешь себе представить, что всё это, о чём ты только что сказала, скрывается в бое городских часов?

Не получается сказать что-нибудь умное, промолчи. Но я всегда в разговорах с Ульрикой выбирал третий, наихудший вариант.

– Часы существуют в городе с XV века, – задумчиво и глухо отозвалась она, словно из тех самых времён, когда часы установили на городскую Ратушу, – и, конечно же, я упомянула лишь малую часть того, что приносит с собой их звон. Каждый в бое часов слышит своё. – Она пожала костистыми плечами. – А потом, ты забываешь про море, ведь море-то здесь было всегда.

Да, море было всегда. И не будь здесь моря, одни часы ничего не смогли бы изменить в жизни города и его людей, ни тогда – 500 лет назад, ни сейчас. Но, ведь они и так ничего не меняли. Я не помню, сказал ли я это вслух или только подумал, глядя на то, как пламя в камине добралось до кусочка бересты и стало закручивать его, пока не превратило в чёрную мумию гигантской улитки.

– Вот, что я тебе скажу. На имя бургомистра более чем за пять веков было подано 66 петиций, с предложением покончить с часами, или, по крайней мере, поменять что-нибудь в их уникальном механизме. – Ульрика довольно и с интересом разнюхивала свои ладони, пропахшие растёртыми в пыльцу семенами растений. – Всё это есть в городском архиве. Сходи, взгляни, если хочешь.

То ли, от того, что мне живо представилось, как некий господин, похожий на меня, с прилизанными волосами на манер приказчика, в старых бухгалтерских нарукавниках копается в пыльных папках бургомистерского архива, то ли от многочисленных запахов растений, роившихся в комнате Ульрики, я громко и неприлично развязано чихнул. Пришлось довольно долго оттираться носовым платком. А она весело надо мной смеялась, а заодно, верно, и над своей мыслью послать этого чистоплюя, да ещё, судя по всему, аллергика в городской архив.