Гигиена убийцы - Амели Нотомб

— Я тронута вашей снисходительностью. Пресмыкайтесь.

— В сущности, я куда терпимее вас: я допускаю, что можно жить иными ценностями. А вы — нет. Для вас существует только один взгляд на вещи. Вы узко мыслите.

— Господин Тах, поверьте, ваши экзистенциальные соображения мне неинтересны. Пресмыкайтесь, я вам приказываю и точка.

— Что ж, ничего не поделаешь. Но как, по-вашему, я буду пресмыкаться? Вы забыли, что я инвалид?

— Вы правы. Я вам помогу.

Журналистка встала, подхватила толстяка под мышки и, поднатужившись, опрокинула ничком на ковер.

— Спасите! Помогите!

Но в неудобной позе зычный голос писателя звучал приглушенно, и никто, кроме молодой женщины, не мог его услышать.

— Пресмыкайтесь.

— Мне нельзя лежать на животе. Врач запретил.

— Пресмыкайтесь.

— Черт побери! Я же могу задохнуться.

— Вот и узнаете, каково было задушенной вами бедняжке. Пресмыкайтесь.

— Я сделал это ради ее спасения.

— Вот и я делаю это ради вашего спасения. Вы гадкий старик, и я хочу не дать вам окончательно опуститься. Так что это одно и то же. Пресмыкайтесь.

— Но я уже опустился ниже некуда! Шестьдесят шесть лет я только и делал, что опускался.

— В таком случае я хочу опустить вас еще ниже. Пресмыкайтесь, не то я сама вас пресмыкну!

— Так нельзя говорить, этот глагол имеет только возвратную форму.

— Знали бы вы, до чего мне на это плевать. Впрочем, если вас не устраивает форма, пресмыкайтесь сами.

— Я больше не могу, я задыхаюсь, умираю!

— Ай-ай-ай! Я-то думала, что вы считаете смерть величайшим благом.

— Да, но я не хочу умирать вот так, сразу.

— Да что вы? Зачем же откладывать такое счастливое событие?

— Я только сейчас кое-что понял и хотел бы вам это сказать, прежде чем умру.

— Ладно. Я переверну вас на спину, но при одном условии: сначала вы попресмыкаетесь передо мной.

— Я попробую, обещаю вам.

— Я не прошу вас пробовать, я приказываю: пресмыкайтесь. Не сумеете — сдохнете.

— Хорошо, хорошо, вот, пресмыкаюсь.

И огромная потная туша проползла метра два по ковру, пыхтя, как паровоз.

— Ну что, вам это в кайф?

— Да, мне это в кайф. А еще более в кайф сознание, что я отомстила за чью-то жизнь. Так и вижу, как сквозь ваши телеса проступает хрупкий силуэт той, кому от ваших мучений легче.

— Театрально и смешно.

— Вы чем-то недовольны? Хотите еще попресмыкаться?

— Послушайте, пора уже меня перевернуть. Я сейчас отдам Богу душу, если, конечно, она у меня есть.

— Вы меня удивляете. Все равно ведь умирать, так разве прекрасное убийство не лучше медленной и мучительной раковой агонии?

— Вы называете это прекрасным убийством?

— С точки зрения убийцы дело его рук всегда прекрасно. У жертвы, правда, может быть иное мнение. Вот вы сейчас способны думать о художественной ценности вашей смерти? Признайтесь, что нет.

— Признаюсь, нет. Переверните меня, умоляю.

Журналистка подхватила тушу за плечо и за ляжку и, крякнув от усилия, перекатила на спину. Толстяк судорожно отдувался. Прошло несколько минут, прежде чем его перекошенное от страха лицо вновь обрело человеческое выражение.

— Ну и что же такое вы вдруг поняли, чем так хотели поделиться со мной?

— Я хотел вам сказать, что это был крайне неприятный момент.

— И все?

— Вам этого мало?

— Как? Больше вам нечего мне сказать? Восемьдесят три года до вас доходило то, что каждый знает с рождения!

— А я вот не знал. Только когда сам едва не загнулся, понял, какой это ужас, — нет, не сама смерть, никто ведь не знает, что там, но расставание с жизнью. Очень, очень неприятный момент. Может быть, другие люди живут с этим знанием, а у меня его не было.

— Вы издеваетесь надо мной?

— Нет. До сегодняшнего дня умереть для меня значило умереть — и все. Ни хорошо, ни плохо — просто больше не быть. Я не сознавал разницы между этим небытием и самим моментом смерти, невыносимо жутким. Да, странное дело: смерти я по-прежнему не боюсь, но отныне меня будет бросать в холодный пот при мысли о расставании с жизнью, пусть даже это длится одно мгновение.

— Так вам теперь стыдно?

— И да, и нет.

— Черт побери! Вы и вправду хотите еще попресмыкаться?

— Подождите, я вам объясню. Да, мне стыдно, что я подверг этому Леопольдину. С другой стороны, мне хочется верить или, по крайней мере, надеяться, что для нее было сделано исключение. Дело в том, что я всматривался в ее лицо во время ее короткой агонии и не заметил на нем и тени страха.

— Вот это мне нравится: вы тешите себя иллюзиями, чтобы успокоить свою совесть.

— Плевать мне на совесть. Тут стоит вопрос иного, высшего уровня.

— Бог мой!

— Вы сами произнесли это слово: да, быть может, Бог дарует редким, исключительным существам расставание с жизнью без мук и страха, восторг счастливой смерти. Я думаю, это чудо и познала Леопольдина.

— Послушайте, ваша история и без того достаточно гнусная — вы хотите вдобавок сделать ее смешной, приплетая Бога, восторг и какие-то чудеса? Уж не думаете ли вы, что совершили некое мистическое убийство?

— Я в этом уверен.

— Вы законченный псих. Вашей больной голове невдомек, что такое убийство без всякой мистики? Знаете, что происходит со свежим трупом сразу после смерти? Мочеиспускание, да-да, и опорожнение прямой кишки.

— Вы омерзительны. Прекратите ломать комедию, мне от вас тошно.

— Ах, вам от меня тошно? Убивать людей — это ничего, зато мысль, что ваши жертвы писают и какают, вам невыносима, да? Верно, мутная вода была в вашем озере, если, нырнув за телом кузины, вы не увидели, как всплывает содержимое ее кишечника.

— Замолчите, ради бога, сжальтесь!

— Сжалиться? Над кем? Над убийцей, который зажимает нос от естественных последствий своего преступления?

— Я клянусь вам, клянусь, что все было не так, как вы говорите!

— Да ну? У Леопольдины не было мочевого пузыря и кишок?

— Были, но… все было не так, как вы говорите.

— Скажите лучше, что эта мысль вам претит.

— Да, эта мысль мне претит, но все было не так, как вы говорите.

— Вы будете повторять одно и то же до конца своих дней? Лучше объясните толком.