Валлийский рассказ - Рис Дэвис

 — Когда вернете, миссис Причард?— спросил он учтиво-издевательским тоном.

 — Как только продам фортепьяно. А сейчас — убирайся! Мне некогда болтать по пустякам.

Лицо Дандо внезапно просветлело. Слово «фортепьяно» затронуло в глубине его души какую-то тайную струну.

 — Вы говорите о фортепьяно с зеленой отделкой?— оживился он.— Продать его хотите? Позвольте мне на него взглянуть?

Мать с недоумением посмотрела на Дандо, затем вспомнила, как зачарованно он стоял у задней двери и слушал игру Гомера, когда несколько недель назад впервые явился в наш дом. Мать жестом пригласила старьевщика следовать за ней в гостиную. Он остановился на почтительном расстоянии от старинного инструмента, сжимая в руке кепку; его маленькие серые глазки, полуприкрытые гривой седых волос, вдруг забегали.

— А оно в порядке?— шепотом спросил старьевщик.

— Разумеется,— с оттенком презрения в голосе ответила маты— В руках нашего Гомера оно поет!

Она провела рукой по пожелтевшим от времени клавишам, и водопад звенящих звуков заполнил гостиную. Растроганный старьевщик застыл перед фортепьяно, словно перед алтарем. Меланхолическое эхо медленно угасавших звуков всколыхнуло в нем нечто давно забытое. Дандо весь переменился, словно человек, которому было дано услышать ангелов. Чуть погодя, очнувшись, он неожиданно выпалил:

   — Возвращаю пони за инструмент — и даю один фунт в придачу:

От матери не укрылось возбужденное состояние старьевщика.

 — Пони и два фунта в придачу— парировала она.

Дандо снова окинул фортепьяно оценивающим взглядом.  Смелее, не теряй времени,— подбадривала маты— Осмотри его хорошенько со всех сторон.

Старьевщик робко шагнул вперед, провел рукой по шелковой отделке и с благоговением дотронулся до полированного красного дерева. Пальцы его застыли над клавишами, но он отдернул руку, так и не прикоснувшись к ним. Затем, не отрывая взгляда от фортепьяно, сказал:

 — Вы правы, миссис Причард. Это замечательный инструмент! Даю за него два фунта и пони. Я увезу его к себе прежде, чем вы сядете пить чай. Вот для начала деньги.

И он широким жестом выхватил из внутреннего кармана две фунтовые бумажки. Старьевщик положил их на фортепьяно и тут же заторопился к Протеро одолжить лошадь. Неведомое сочетание сладостных, забытых звуков так подействовало на Дандо, что он весь преобразился: теперь в его жизни была сияющая цель.

Видя, как он заторопился прочь, мама улыбнулась.

 — Господь да хранит нас!— воскликнула она, качая головой.— Дандо собирается выучиться играть сам, без посторонней помощи1

Немного погодя, усадив нас за стол, она сказала Гомеру: 

 — Думается мне, с флейтой ты лучше управишься. Это старое фортепьяно уже порядком расстроено да еще требует хлопот: каждый день приходится наводить на него лоск.

Дандо по совету матери одолжил лошадь у Протеро и в тот же день увез фортепьяно к себе. А Дик остался в своем прежнем стойле и вскоре снова вошел в тело. Никто из нас особенно не огорчался из-за того, что мы лишились фортепьяно. Его треньканье наскучило нам, словно школьный звонок; и прежде чем мама собралась купить Гомеру флейту, он утешился тем, что начал играть в футбол. Том приволок домой карточный столик, который выиграл в лотерею, а мама поставила его в гостиной, дабы не пустовало освободившееся место; и вскоре все мы забыли про фортепьяно.

Во всяком случае, мы так думали до тех пор, пока однажды утром мама не вошла в гостиную, чтобы протереть нашу немудреную мебель. Трудно сказать, что ей напомнило о фортепьяно. Возможно, когда она нагнулась, вытирая пыль, ей послышался какой-то печальный отзвук; а может быть, она просто заметила темный силуэт на выцветших обоях. Как бы там ни было, мама выпрямилась и сказала:

 — Интересно, как там наше фортепьяно. Умеет ли Дандо с ним обращаться? Пока у меня еще есть силы, придется мне пройтись до дома старьевщика и хоть одним глазком взглянуть на фортепьяно. Жаль будет, если оно отсыреет, это его погубит — такой прекрасный инструмент!

Тут я взглянул на Гомера и увидел, что лицо его жалобно искривилось,— точь-в-точь, как это бывало, когда он старательно извлекал из фортепьяно переливчатые ноты «Абердовейских колоколов».

Ислуин Ффоук Элис

Поющий столб

Лунной ночью человек способен влюбиться в телеграфный столб. Особенно если столб новый, когда он, словно матримониальный символ, возносится над камнями изгороди в ряду старых и почерневших собратьев.

 — На что похож телеграфный столб?— задумчиво произнес Вил, не отрывая взгляда от его фосфоресцирующей поверхности.— Я отвечу вам. Он похож на орган.

Вил прижался ухом к шершавому стволу и зажмурил глаза. Я тоже начал вслушиваться в аккорды, рождавшиеся в глубине дерева, и в мелодичную песню луны, запутавшейся в плясавших на ветру проводах, как вдруг Вил заговорил снова:

— До чего люди глупы, они думают лишь о хлебе насущном да о тугом кошельке. Эта штука «не трудится, не прядет», как сказано в Писании, и все же способна волшебно петь...  

— Сей столп сгниет,— изрек я.

Глаза Вила расширились, и в них возник стройный силуэт белокаменного храма.

— Сейчас я — служитель божий,— нараспев произнес он.— Мне всегда хотелось быть священником. Отчего так, ответь-ка мне ты, один из тех, кто в сегодняшнем мире лишен дара речи. Я сам тебе отвечу. Чтобы потерпеть фиаско. Это — единственная неудача, вызывающая уважение. Единственная неудача, достойная стихов поэта-лауреата или оды, прославляющей монарха.

— Невозможно усесться в королевскую корону или носить на голове почетное кресло лауреата,— заметил я.

Но Вил уже вошел в роль.

— Пытаться истолковать мысль, которая не есть мысль,— доверительно говорил он столбу.— Проповедовать истину — ни с чем несравнимо, это ли не истинно?

— Пошли домой, вот-вот наступит рождество,— предложил я, будучи одним из тех, кто в сегодняшнем мире был лишен дара речи.

— Да,— продолжал пастырь,— быть каплями дождя, и лучами солнца, и таинственным источником того, что не имеет начала. Если бы мне было ведомо, что скрывает в себе эта поющая башня, я сумел бы пробудить мир.

Я не мог допустить, чтобы Вил безраздельно завладел таким прекрасным столбом, поэтому влез на него, обхватил ногами и стал ласкать взглядом уходивший вверх ствол. Момент был удачным: луна стояла над самой его вершиной.

 — На этой штуке я ввинчиваюсь прямо в ночное светило, вырвалось у меня.

 — Смотри не погаси его!— сурово предостерег Вил— Есть вездесущие мерзавцы вроде тебя, они забавляются выключателями всего мира и