Узник Неба - Карлос Руис Сафон

Отец Валера жил в мансарде дома, расположенного в конце бульвара Борн. Окна мансарды выходили прямо на крыши рынка. Фермин жадно расправился с тремя тарелками похлебки, несметным количеством сухарей и осушил два бокала разбавленного водой вина. Священник потчевал гостя, наблюдая за ним с неподдельным интересом.

— А вы не будете ужинать, святой отец?

— Обыкновенно я не ужинаю. А вы не стесняйтесь — вижу, вы досыта не ели года с тридцать шестого.

Хлебая суп с кусочками сухого хлеба, Фермин исподтишка рассматривал столовую. В буфете, занимавшем место у стены, была выставлена коллекция тарелок, бокалов, фигурки святых и предмет, похожий на небольшой серебряный колпак.

— Я тоже читал «Отверженных» — так что не вздумайте, — предупредил священник.[33]

Фермин смущенно затряс головой.

— Как вас зовут?

— Фермин Ромеро де Торрес, к услугам вашей милости.

— Вас разыскивают, Фермин?

— Как посмотреть. Вопрос сложный.

— Это не мое дело, если вы не хотите говорить. Но в такой одежде вам нельзя появляться на улице. Вы окажетесь за решеткой раньше, чем дойдете до виа Лайетана. Сейчас задерживают много людей из тех, кто давно скрывался. Следует держать ухо востро.

— Как только я выясню местонахождение некоторых денежных средств, которые ныне заморожены, я рассчитываю перехватить плавучий док и отбыть восвояси, одевшись с иголочки.

— Ну-ка посмотрим. Встаньте на минутку.

Фермин отложил ложку и поднялся на ноги. Священник придирчиво оглядел его.

— Рамон был в два раза плотнее вас, но думаю, что кое-какая его одежда юношеских лет вам подойдет.

— Рамон?

— Мой брат. В мае тридцать восьмого его убили на улице, внизу, у дверей дома. Приходили за мной, а он подвернулся под руку. Он был музыкантом. Играл в городском оркестре. Первая труба.

— Примите мои соболезнования, святой отец.

Священник пожал плечами.

— Так или иначе, но почти все потеряли близких, чью бы сторону они ни поддерживали.

— А я никого не поддерживаю, — отозвался Фермин. — Более того, флаги представляются мне разноцветными тряпками, от которых несет тухлятиной. От одного вида того, кто, вырядившись в эти тряпки, фонтанирует лозунгами, гимнами и речами, меня прошибает понос. Я всегда с подозрением относился к чересчур впечатлительным особам, которые по доброй воле сбиваются в стадо, весьма напоминающее отару баранов.

— Должно быть, вам пришлось нелегко в нашей стране.

— Вы не представляете, до какой степени. Но я всегда себя утешал, что возможность в любой момент отведать хамон серрано компенсирует все неприятности. А под каждой крышей свои мыши.

— Это верно. Скажите-ка, Фермин, как давно вы не пробовали хорошего окорока?

— С шестого марта 1934 года. Было это в ресторане «Лос Караколес» на улице Эскудельерс. Другая жизнь.

Священник засмеялся.

— Вы можете остаться переночевать, Фермин. Но завтра вам придется поискать другое пристанище. Развелось слишком много болтунов. Я могу дать вам немного денег на пансион, но имейте в виду, что везде спрашивают удостоверение личности и регистрируют жильцов в списках комиссариата.

— Вы могли бы и не говорить этого, святой отец. Завтра еще до восхода солнца я испарюсь, а также я не возьму у вас ни сентима, ибо и так уже достаточно злоупотребил…

Священник поднял руку, останавливая его.

— Пойдемте посмотрим, подойдут ли вам какие-нибудь вещи Рамона, — предложил он, вставая из-за стола.

Отец Валера проявил настойчивость, заставив Фермина принять пару ботинок средней поношенности, скромный, но чистый шерстяной костюм, две смены нижнего белья и кое-какие предметы личной гигиены. На одной из полок стояли сверкающая труба и фотографии двух очень похожих молодых людей, веселившихся на большом празднике вроде ежегодного фестиваля Грасии. Фермин долго разглядывал снимки, далеко не сразу узнав в одном из юношей отца Валеру. Теперь он выглядел лет на тридцать старше.

— Горячей воды нет. Цистерну наполнят только утром, так что вам придется или подождать, или обойтись кувшином.

Пока Фермин в спартанских условиях приводил себя в порядок, отец Валера сварил кофейный напиток из цикория, смешав его с какими-то слегка подозрительными ингредиентами. Сахар отсутствовал, но бурда в чашке была горячей, а общество — умиротворяющим и приятным.

— Почему бы не представить, что мы находимся в Колумбии и дегустируем отборнейший сорт кофе? — предложил Фермин.

— Вы необыкновенный человек, Фермин. Можно задать вам личный вопрос?

— Тайна исповеди на него распространяется?

— Пожалуй, да.

— Стреляйте.

— Вам доводилось убить человека? Я имею в виду на войне.

— Нет, — ответил Фермин.

— А мне — да.

Фермин замер с чашкой у рта. Священник потупился.

— Я никому раньше не рассказывал.

— Тайна исповеди не будет нарушена, — пообещал Фермин.

Священник потер глаза и вздохнул. Фермин задался вопросом, как долго этот человек живет в одиночестве, в компании со своими мыслями о совершенном грехе и памятью о погибшем брате.

— Уверен, что у вас были серьезные причины, святой отец.

Священник слегка качнул головой.

— Бог покинул страну, — сказал он.

— Не переживайте, как только он увидит, как обстоят дела на чужом подворье к северу от Пиренеев, он тотчас вернется, поджав хвост.

Священник молчал, казалось, целую вечность. Они допили суррогат кофе, и Фермин налил по второй чашке, желая поднять настроение служителю Господа, который с каждой истекшей минутой как будто все глубже погружался в пучину уныния.