В розовом - Гас Ван Сент

Взгляд психолога останавливается на пожилом человеке в фермерском комбинезоне.

«Никита, ты не мог бы с нами поделиться?» Никита поерзал, мотнул головой и начал: «О, у меня есть секреты. Во-первых, она не знала о свиньях. Только о свиньях, а все остальное знала. Но почему она не знала об этих замечательных, большущих, кругло плечих свиньях, должна быть причина. Она не хотела их видеть. И еще она не хотела видеть мою маленькую и глупую проблему. Мне иногда кажется, что для нее свиньи были физическим или пространственным воплощением моего неблагоразумия. Мы все были фермерами под Минском и знались только с фермерами. С фермерами, их женами и детишками. И во всех книгах и фильмах, что у нас есть, были одни только фермеры. Нам их давали бесштатно, то есть бесплатно. Все, что у нас было, нам давали. Ты свои получил? Ты получил свои на прошлой неделе? А тебе дают? Мы только об этом говорили. И ничего не подозревали. Но вдруг свиньи и канарейки ушли погулять — то есть умерли. Я поехал в Минск поискать им замену. А по дороге увидел девушку, которая пела своим свиньям, и застыл на месте. В первый раз я увидел девушку-не фермершу. Да, не фермершу. Она им пела, а я стоял по косточки в пруду, где плавали детективные журналы. О да, скажу я вам, у меня есть секреты. Да, есть. — Никита из Минска начал раскачиваться взад-вперед. — Ну, я с ней познакомился, да. Иона не была фермершей. Она совсем так не выглядела, была совсем не такая, как остальные. Нет, не такая. И, ну, сэр, это стало большой проблемой, у меня были проблемы, потому что, хоть я и думал, что я отъехал далеко и могу с ней что-то иметь, я оказался недостаточно далеко, потому что меня застукали. Застукали фермеры, соседи. Они увидели меня с девушкой — не фермершей и здорово разозлились. О, скажу я вам, у меня были проблемы, да, были».

Наступила тишина. Потом Блейк сам, без приглашения и подталкивания, начал рассказывать о себе.

«Когда мне было пять лет, отец научил меня играть на гитаре. Он играл в блюз-группе и еще в одной группе на бутылках и стиральных досках, а я сидел в сторонке и играл вместе с ним и постепенно научился играть очень здорово. Да, сейчас я бы не сказал, что „здорово“, но тогда, рядом с отцом, я был очень уверен в себе. Ладно. Однажды мы пошли нареку, на север Стабтауна — он часто туда ходил, — и стали вместе играть. На берегу лежали круглые блестящие камушки, которые можно было кидать по воде. И еще там было очень глубоко. Отец встал на них и, потому что выпил, поскользнулся на скользких камушках и ушел под воду вместе с гитарой. Проблема была в том, что он здорово играл на гитаре, но так и не научился плавать. Я тоже плавать неумел, вот я и стоял на берегу и смотрел, как он уходит в глубокую и грязную воду. Его медленно отнесло от берега и стало затягивать глубже. Гитара все еще висела у него на шее, и воздух из корпуса выходил вокруг него пузырями, словно его варят в кипятке. На лице у него было написано: я попался. А попался он оттого, что не научился плавать. Наконец из бурой воды торчал только гриф гитары, и, я помню, последней пропала его рука на грифе. Он застыл в панике и не мог шевельнуть даже пальцем. Рука осталась в положении для аккорда D. Я помню этот аккорд. И до сих пор не могу играть в этой тональности. Столько лет я играю, столько пластинок, столько концертов-но никогда не брал аккорд D».

Свет Алана Паркера льется из окон и окутывает Блейка, который сидит среди пациентов, пытающихся понять, почему же они оказались в таком дерьме, что же заставило их туда залезть. Постепенно свет заливает весь кадр, и кажется, что экран сейчас загорится. И тут вы видите на пленке пыль и царапины. Вы вошли в другое измерение фильма: «Да это же просто поцарапанная пленка, которую проектор проматывает со скоростью двадцать четыре кадра в секунду».

Годар говорил, что кино — это правда двадцать четыре раза в секунду. Правда-правда-правда-правда-правда… Похоже на шум проектора. Да, этот старый гений кинематографа, рок-звезда, швейцарский часовщик разбирался в реальности.

Во вторник звонит Джек: нам нужно встретиться и поговорить.

— Самое время.

Он хочет поговорить о самом времени, но сначала задает мне несколько вопросов. Об экспонометре, который, по его словам, он держит в руке. Как им пользоваться. Значит, он по-прежнему все делает сам.

Я пытаюсь в меру своих способностей объяснить ему, как пользоваться экспонометром.

Он бормочет:

— Под Лас-Вегасом строят памятник Феликсу Арройо. Амфитеатр, который хотят назвать в его честь. Обязательно приходи. Будем тебя ждать.

Через часа два я сажусь в свой белый «шевроле» со светло-голубым салоном. Обивка очень быстро портится. Когда я сижу за рулем, отслоившиеся куски сиденья трутся о ногу, царапают меня грубыми голыми швами. Мое сиденье похоже на развороченный труп животного. В нем зияет огромная дыра. Если присмотреться, можно увидеть пружины внутри сиденья. Еще там есть всякие мелочи, которые я туда специально роняю, потому что хочу от них избавиться — если они надоели или мешают. Больше я их не вижу, да и не пытаюсь увидеть. Не хочу.

У меня там уже, наверное, скопился настоящий клад. Засовываю руку в дыру, чтобы проверить, что там за клад. Нахожу португальское эскудо, плоскую серую монету. Что бы это значило? Я никогда не был в Португалии. Может, я купил эту машину у португальца? У нас эта плоская монета почти ничего не стоит. Кладу ее обратно в дыру.

Вытаскиваю маленький квадратный снимок двенадцатилетней девочки; она смотрит прямо на меня и улыбается. На зубах у нее пластинка. Половину фотографии покрывает радужный жирный отпечаток. Я спешу засунуть снимок обратно, потому что не знаю, что это за девочка.

У меня постоянно такие мысли. Раньше это очень доставало всех, кто со мной работал.

Я вылез из машины и иду к дому Джека и Мэтта. Солнце прорвало плотные тучи и слепит глаза, отражаясь от мокрой дорожки.

Пока я сижу у них, мы забываем о времени, потому что в путешествии между измерениями время практически не имеет значения. Как видно, в других измерениях времени нет.

Джек и Мэтт делают ошибки или специально, или потому, что только учатся путешествовать по измерениям и еще не получили разрешение на вылет или как еще там эта ерунда называется.

— Ошибки со временем случаются довольно часто, — заверяют меня они. Это выводит меня из равновесия. Я нервничаю, как будто перелетел через несколько часовых поясов и теперь страдаю от нарушения биоритмов. И все-таки я слушаю, что они мне говорят.

В какой-то момент я спрашиваю Джека:

— Как это ты из другого измерения? Почему ты не говорил об этом раньше?

Он отвечает:

— Потому. Это секрет.

— Что это значит? Ты инопланетянин?

— Да, — говорит Джек.

— Я так и думал, — говорю я. — Ты хочешь меня туда отправить? Почему ты говоришь со всеми остальными режиссерами и показываешь им свой фильм, а мне нет?

Джек замолкает и делает глоток из бутылки чайна-колы.

— Потому что, — говорит он, — я проверял нашу технику, а потом мы собирались опробовать ее на тебе. — Он поворачивает правую руку ладонью вверх и другой рукой ставит на нее колу. — Ты нам небезразличен.