Краткая история тракторов по-украински - Марина Левицкая

Я же пришла к прямо противоположному заключению: в этом вопросе власти не пробуждаются, а, наоборот, впадают в спячку. Веяло сном от безразличных голосов в Лунар-хаусе и сытых голосов в далеких консульствах. Дремала троица из иммиграционной комиссии в Ноттингеме — ее члены двигались словно сомнамбулы. Абсолютно ничего не происходило.

— Вера, вся эта болтовня насчет депортации, все эти широковещательные кампании и письма в прессе призваны лишь создать иллюзию активности. На самом же деле в большинстве случаев ничего не происходит. Ровным счетом ничего. Это обычный спектакль.

— Именно этого я от тебя и ожидала, Надежда. Для меня всегда было совершенно ясно, на чьей стороне твои симпатии.

— Дело не в симпатиях, Вера. Выслушай меня. Наша ошибка в том, что мы надеялись на власти. Но власти ее не выдворят. Мы должны выдворить ее сами.

С тех пор как я обула «шпильки» миссис Понаехали-тут-всякие, у меня изменилась походка. Раньше я относилась к иммиграции либерально — наверное, просто считала, что люди имеют право жить там, где им хочется. Но теперь у меня перед глазами стояли целые орды Валентин, прибывающих отовсюду на кораблях и ломящихся через таможни в Рамсгите, Феликстоу, Дувре и Ньюхейвене, — толпы целеустремленных, решительных и бешеных иммигрантов.

— Но ты же всегда была на ее стороне.

— Теперь все изменилось.

— Наверное, причина в том, что ты — социальный работник. Тут ничего не попишешь.

— Я не социальный работник, Вера.

— Не социальный работник? — Наступила пауза. В телефоне трещало. — А кто же ты?

— Я преподаватель.

— Ах, преподаватель! И что же ты преподаешь?

— Социологию.

— Но ведь именно это я и имею в виду.

— Социология и социальная работа — разные вещи.

— Неужели? И в чем же их отличие?

— Социология — наука о социуме, о различных общественных силах и группах и о том, почему они ведут себя тем или иным образом.

Пауза. Она откашлялась:

— Но это же очень увлекательно!

— Ну да, мне тоже так кажется.

Опять пауза. Я услышала, как на том конце провода Вера закурила.

— Ну и почему же Валентина ведет себя подобным образом?

— Потому что она в безвыходном положении.

— Ах да. В безвыходном положении. — Она глубоко затянулась.

— Помнишь, Вера, как мы сами находились в безвыходном положении?

Общежитие. Приют для беженцев. Односпальная кровать на двоих и туалет в конце двора с порванной на квадратики газетой.

— Насколько же безвыходным должно быть положение, для того чтобы стать преступницей? Или проституткой?

— Ради своих детей женщины всегда готовы прибегнуть к крайним мерам. Я бы сделала то же самое ради Анны. Уверена. Разве ты не сделала бы то же самое ради Лекси или Алисы? Разве мама не сделала бы то же самое ради нас с тобой, Вера? Если бы мы оказались в безвыходном положении? Если бы не было другого выхода?

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, Надя.

Я лежала вечером в постели и думала о том конголезце. Представляла себе ночной стук в дверь: сердце выпрыгивает из груди, и вот уже хищник и жертва смотрят друг другу в глаза. Попался! Представляла себе друзей и соседей, стоящих на тротуаре, Задчуков, машущих платочками, вытирая слезы. Представила чашку еще теплого кофе, оставленную в спешке на столе: кофе остывает, затем покрывается плесенью и наконец высыхает, превращаясь в коричневую корку.

Майку не нравилась миссис Понаехали-тут-всякие. Он женился на другой женщине:

— Депортация — жестокий, отвратительный метод обращения с людьми. Это не решение проблемы.

— Знаю-знаю, но…

На следующее утро я позвонила по номеру, указанному в верху письма, полученного Валентиной из консультативной иммиграционной службы. Там мне дали номер аэропорта «Ист-Мидлендс». К своему удивлению, я попала на женщину с коричневым портфелем и синим «фиатом», заезжавшую вскоре после женитьбы. Она не ожидала меня услышать, но сразу вспомнила отца.

— Я нутром почуяла: что-то здесь не так, — сказала она. — Ваш папа казался таким, ну…

— Я знаю.

У нее был приятный голос — намного приятнее, чем можно было ожидать, судя по описанию отца.

— Дело ведь не только в отдельных спальнях, а в том, что они, по-видимому, не делали вместе ничего.

— Но что же теперь будет? Чем все кончится?

— Этого я сказать не могу.

Я узнала, что депортацию, если таковая предвидится, будет осуществлять не иммиграционная служба, а местная полиция по поручению Министерства внутренних дел. В каждом районе есть офицеры полиции, приписанные к местным полицейским участкам, но специализирующиеся по иммиграционным вопросам.

— Интересно было с вами поговорить, — добавила она. — Обычно приезжаешь в дом, пишешь отчет, а люди потом растворяются в воздухе. Нечасто доводится узнать, что же с ними потом произошло.

— Но ведь ничего пока и не произошло.

Я позвонила в центральный полицейский участок Питерборо и попросила пригласить к телефону офицера, специализирующегося по иммиграционным вопросам. Меня отправили в Сполдинг. Офицера, фамилию которого мне назвали, не было на дежурстве. Я перезвонила на следующий день. Ожидала услышать мужской голос, но Крис Тайдсуэлл оказалась женщиной. Когда я рассказала ей историю отца, она отреагировала очень сухо.

— Ни павизло вашиму папаши. Вы сталкнулись с атпетыми нигадяими. — У нее был молодой жизнерадостный голос, и она говорила с сильным кембриджширским акцентом. Видимо, в ее послужном списке было не так уж много депортаций.

— Послушайте, — сказала я, — когда все будет позади, я напишу об этом книгу и изображу вас геройским молодым офицером, который в конце концов привлек ее к ответственности.

Она засмеялась:

— Я сделаю все, шта в маих силах, но ни питайти асобых иллюзий.

До окончания суда ей ничего не удастся сделать. Потом Валентина сможет получить разрешение на апелляцию по семейным обстоятельствам. И только после этого, возможно, будет подписан приказ о депортации.

— Пазванити мне чириз нидельку посли слушания.

— О вас могли бы снять фильм. С Джулией Робертс в главной роли.

— Вы так гаварите, будта у вас бизвыхаднае палажение.

Сумеет ли Валентина продержаться до сентября, любовно воркуя с ним, называя голубчиком и разрешая гладить себе грудь? Я почему-то сомневалась. Долго ли протянет худой как палка, дышащий на ладан отец, сидя на диете из консервов с ветчиной, вареной морковки, яблок-«тосиба» да периодических побоев? Видимо, недолго.