Голоса на ветру - Гроздана Олуич

Плетя из ивовых прутьев корзины, которые должны послужить местом пребывания пойманных лягушек до того, как их поместят в бочки, а потом в вагоны, идущие в Италию, Данило весело думал, что ничего невозможного Комитет от них не требует. Двадцать бочек лягушек, а можно и чуть больше…

– Ха, ерунда! – сказал директор. – В нашем Доме более трехсот мальчиков и девочек. Дом стоит на берегу болота, а лягушек в болоте больше, чем звезд на небе. Прибавьте к этому энтузиазм детей и их желание отличиться на этой охоте. Директор в своем воображении почти как наяву слышал восхищенные голоса членов Комитета и стук колес поездов, увозящих лягушек в Италию. Его предшественник получил Орден за заслуги перед народом, хотя не вырастил ни единого колоска риса. Ну, зато теперь лягушки компенсируют ту неудачу. Да еще как!

И вот настал решающий момент. Вооруженные корзинками и фонарями детдомовцы отправились на охоту. Данилу не позвали. Но и не отправили мыть посуду с поварихами. Медленно, как бездомный пес, побрел он за счастливой детворой, вооружившись сеткой и корзиной, не обращая внимания на ил, комаров и пиявок.

На болоте, оглашаемом кваканьем, были слышны шлепанье по воде детских ног, шорох осоки и радостные крики детдомовцев, вдохновленных глупостью лягушек и потяжелевшими корзинками. В темноте как светлячки мерцали фонари и время от времени вскрикивали ночные птицы. Воспитателям даже не нужно было никого понукать. Под возбужденный гам, со все возрастающими надеждами, охота продолжалась. Но с первыми лучами солнца обнаружилась подлость лягушачьего характера: все они умудрились сбежать через решетки корзин, спрятаться обратно в ил, в заросли камыша и осоки.

Немного окуней, один карп, непонятно как попавшая в корзину дикая утка, да несколько лягушек – вот и все трофеи. Увидев это, директор хрипло выругался и приказал выпустить обратно в воду и рыб, и утку, и даже нескольких плененных лягушек. В ушах у него звенело от оголтелого издевательского кваканья, а вагоны с пустыми бочками ждали на железнодорожных путях. Вместе с утренним туманом рассеялись и мечты об ордене за заслуги перед народом, и надежды перевыполнить спущенный сверху план и послать в Италию гораздо больше лягушек. Чем объяснить этот провал в Комитете? Как выпутаться? Как снова послать детей и воспитателей в болото, к радости комаров и пиявок? Что делать?

– Мы должны наловить этих квакуш, – сказал он коротко и ясно, – иначе нам конец! Пусть дети сегодня отоспятся! – сообщил он свое решение. – Вместо корзин мы придумаем что-нибудь другое и истребим всю эту лягушачью банду!

– Может быть, попробовать мешки от лука и картошки? – заикаясь предложил Рыжик.

Предложение тут же приняли, правда, «спасибо!» ему никто не сказал. Да и за что? Может быть, он распугивал лягушек, слишком громко шлепая по воде?

– Враг никогда не дремлет! – директор испытующе посмотрел на Данилу, тот побледнел, потом покраснел. Имя можно было и не произносить. И он сам, и директор, и все остальные знали, о ком идет речь… Всегда и во всем виноват он, и прощения ему не будет.

«Может быть, выход в побеге?» – подумал он и испугался. Но лучше погибнуть среди камышей и кувшинок. По крайней мере, никто больше ни в чем не будет его обвинять, а из него потом что-нибудь вырастет. Ведь ничего не исчезает совсем. Там, где он похоронил умершего ежа, выросли ирисы, на могиле Луки Арацкого – желтая роза Петраны. Следующим вечером, когда детдомовцы снова отправятся охотиться на лягушек, он сбежит! Решено.

Куда? Он не знал. Это был его первый побег.

* * *

Куда исчезли все те годы?

Кто их вспомнит, когда не станет нас?

Чеслав Милош

– И что, сбежал? – услышал он в полумраке нью-йоркского отеля издевательский голос Веты. – Разве кому-нибудь когда-нибудь удавалось сбежать от того, что ему на роду написано? – с густых темных волос Веты капала вода, капли собирались в лужицу, здесь, на семнадцатом этаже. В лужице отражался поток света с рекламы на здании напротив. “Save Two Cents Shopping at Eagle”. Господи, Боже! Два цента! Неужели это кому-нибудь важно? Он попытался еще раз заснуть, понимая, что его ждет трудный день, что завтра Джорджи Вест сначала посмотрит ему в глаза, а потом спросит, окончательно ли он вернулся или сбегать стало его привычкой. И где он провел ночь? Действительно, где? Он не знал.

Женщина у него под боком что-то пробормотала во сне. Застывшая без единого движения, как статуя, Вета ждала, лужица у нее под ногами увеличивалась. Тогда, когда она бежала к реке и провалилась под лед, у нее на ногах была какая-то зимняя обувь, может быть, сапожки? Почему она сейчас босая? А звук капающей с ее волос воды становился все сильнее. Кап-кап! Как долго это будет повторяться? Господи, Боже, сколько же времени она провела в воде, если река сорвала с ее ног даже сапожки? Или ему просто кажется, что она босая?

Согнувшись, Данило Арацки попытался рассмотреть ее маленькие ступни, босые и посиневшие. Она действительно боса. «А когда лед под ней проломился, она была обута!» – стоит на сто тридцать третьей странице «Карановской летописи» с дополнением Шепчущего из Божьего сна о том, что в «скитаниях по вечности ее не перестает сопровождать холод и звук капающей воды…»

Этот звук будет преследовать Рыжика повсюду, куда бы он ни направился, вместе с навязчивым вопросом: «Если Караново запомнило, как в туманных сумерках обезумевшая от страха красавица Вета бежала от солдата, который дежурил возле дома Арацких, семь шагов вперед, семь назад, и снова, почему никто не попытался ее спасти? Почему никто не протянул ей руку, когда она окровавленными пальцами пыталась схватиться за кромку льда? Да и были ли вообще свидетели происходившего?»

В «Карановской летописи» осталась запись о том, что за Ветой, спотыкаясь, бежал пьяный солдат Ганс Мюллер, мертвое тело которого было найдено лишь весной, запутавшееся в корнях прибрежных ив, причем узнать его смогли только по металлической пластинке, на которой кроме имени и фамилии, стояло, что он родился в Любеке, за неполных восемнадцать лет до того, как был отправлен на фронт защищать честь и славу Отечества…

Следуя по извилистому маршруту своей судьбы, при третьем побеге, Данило по пути к Арону попал в Любек, город Томаса Манна и солдата Ганса Мюллера, чье безумие привело к смерти самую красивую девушку Караново, зеленоглазую, прозрачную Вету с лицом красавицы Петраны и душой голубки.

Стоя на берегу бушующего, загадочного моря, исхлестанный порывами балтийского ветра, Данило Арацки пытался представить себе, как выглядел бы Ганс Мюллер, если бы вернулся обратно в Любек. Молодые люди его лет, живущие на Балтике, носят темно-синие морские бушлаты с желтыми металлическими пуговицами в два ряда, а на головах шапки с козырьками, какие носили их ганзейские предки, светловолосые и высокие. Теперь Ганс Мюллер, конечно, не был бы похож на того юношу, который ушел под лед. Он утратил бы яркость голубых глаз, стройность, и приобрел бы морщины мужчины среднего возраста.