Смятение - Элизабет Говард

Есть между все еще совсем сном и уже пробуждением маленький волшебный промежуток времени, какой она стала замечать с тех пор, как они в Лондон переехали. У него нет определенной продолжительности, он всегда воспринимается мучительно кратким, поскольку начинает пропадать в тот миг, когда она осознает, что он настал. Иногда она думала, что это самый конец сна, ведь не только ее душа с мыслями, но и все тело становились невесомо легкими – своего рода безмятежная отрешенность, все еще хранящая радостный отклик на невесть что, уже таинственно ускользавшее в прошлое, растворявшееся в отдаленной памяти и тумане, пока не оказывалось либо забытым, либо вовсе неведомым. Сны могли быть такими, она знала. Они могли быть, как телеграммы, как самые запоминающиеся поэтические строчки – настолько наполнены частичкой истины, что на какой-то момент кажется, будто освещают все вокруг. Однако сны не всегда несут радостные послания, они доносят всякое, от волнения до кошмара, – она и это знала. Преследующий ее кошмар (всего раз рассказанный Клэри): она пытается поцеловать мамин лоб, а сама, как сквозь пустоту, тающим снегом уходит в подушку, – вселяет некий стойкий ужас, который не утрачивает силы, сколько бы раз ни повторялся. Зато этот промежуток больше вызывает ощущение, будто летит она в какой-то пронизанной солнечным светом стихии вниз, опускается на собственное свое тело, а потом, войдя в него, обнаруживает, что ее крылья исчезли. Она оказывалась обыкновенной Полли, лежавшей в постели на спине, в комнате на верхнем этаже отцовского дома в Лондоне. В комнате рядом – Клэри, крепко спящая, пока ее не потрясти хорошенько. В Хоум-Плейс она всегда была в одной комнате с Клэри, а иногда еще и с Луизой. У Клэри, по крайней мере, своя комната (их называют спальнями-гостиными), но для Полли жить в доме отца, с подвальной кухней тремя этажами ниже, было не то же самое, как если бы жить в их с Клэри квартире, как они всегда задумывали. Только когда пришло время решать и она выяснила, что папа всегда полагал, что они будут жить вместе, а он выяснил, что девушки намеревались найти себе собственное жилье, и она увидела, как сильно его огорчение, скрытое под внешне добродушным согласием, то поняла, что настаивать не сможет. «Ты можешь искать квартиру, – сказала она тогда Клэри, – но я просто не могу. В первый раз я увидела папу хоть как-то довольным или взволнованным чем-то с тех пор, как мама умерла. Ему так тошно быть одному дома без нее. Ты ведь понимаешь, да?» И Клэри, метнув в нее взгляд, в котором мешались разочарование, озлобление и любовь, тут же ответила: «А как же. Я и не мечтала о квартире, в какой не было бы тебя». На лице ее всегда отражались все ее чувства, как бы ни пыталась она сгладить это голосом.

И папа был мил во всем. В их полное распоряжение был отдан верхний этаж. «Комнаты там большие, так что можете устроить себе спальни-гостиные, – сказал он. – И у вас будет своя ванная комната, пониже на лестничной площадке. Я попрошу установить на последнем этаже телефонную розетку. Думаю, вам захочется созваниваться с подругами. И, если вы соберетесь устроить для них вечеринку, я всегда могу уйти. Вы должны просто сказать мне, что вам нужно в смысле мебели. Думаю, надо еще и комнаты покрасить. Вы должны выбрать цвета, которые вам обеим по вкусу». Он все говорил и говорил об этом, а когда Клэри спросила, можно ли ей привезти из дому все ее книги, он сказал, мол, разумеется, а когда увидел, какое их множество, то заказал для них книжные полки. Могло показаться, что он хочет, чтоб они жили тут вечно.