Прошлой ночью в XV веке - Дидье ван Ковелер

— Погоди-ка… Неужели твой коллега Мартинес проводил эту проверку вместе с тобой? Неужели он загремел в больницу, приехав отсюда?

Я молчу, и это молчание красноречивее любого ответа.

— Остерегись, Тальбо! Ты меня знаешь, я не из пугливых. Но я врач широкого профиля, и я никогда еще такого не видел. Вдова Мартинеса потребовала сделать вскрытие, чтобы предъявить результаты страховой компании: она надеялась на врачебную ошибку, на внутрибольничную инфекцию, в общем, на что-то такое, в чем можно было бы обвинить реаниматологов… Я только что из больницы, ознакомился с протоколом вскрытия. Ты не поверишь: у него был поражен буквально весь организм.

— То есть?

— Инфаркт, газовая эмболия, внутреннее кровотечение, перитонит, разрыв аневризмы. Ты понимаешь? Это не просто цепная реакция, это целый букет одновременных патологий. В точности, как у юного педика там, в комнате наверху. Общее поражение организма, без всяких клинических симптомов. Надеюсь, я не сообщу тебе ничего нового, если скажу, что здесь, у нас, это называется сверхпорчей. Так что поберегись, Тальбо…

Стараясь не принимать всерьез его слова, я начинаю говорить что-то о случайных совпадениях, о суеверии…

— Да-да, я и сам обеими ногами стою на земле, — прерывает он. — Я ведь, как и ты, не местный, а, значит, вполне нормален. Но когда едешь в черную Африку, то делаешь прививку от желтой лихорадки. И это не суеверие, а обыкновенное благоразумие.

Он вынимает из саквояжа головку чеснока, сует ее в мой карман, советует менять раз в два дня, и торопливо спускается по лестнице. Морис Пикар тотчас оказывается рядом со мной.

— Не слушайте вы эту бредятину! Можете выбросить его «лекарство» к чертям собачьим, от астрала оно вас не защитит.

Вытащив головку чеснока у меня из кармана, он отворяет окно и швыряет ее в парк. Я его не останавливаю, меня сразило наповал то, что поведал доктор.

— Джонатан заставил меня вызвать этого коновала — до сих пор мы всегда лечились сами гомеопатией и цветами Баха,[47]но сейчас он совсем свихнулся — из-за вас. Это в нем английская кровь взыграла, понимаете? Он неразрывно связан с вибрациями Столетней войны, а вы уже двое суток как будоражите их вовсю.

Пытаясь обратить дело в шутку, я заявляю ему, что моя компетенция в качестве чиновника министерства финансов отнюдь не распространяется на древнюю историю Франции. Он не реагирует. Он попросту ничего не слышит, только пристально смотрит мне в глаза или, вернее, глядит сквозь меня. Потом спрашивает:

— Узнаете его?

И указывает на висящий у него за спиной ветхий гобелен с изображением монаха, тот самый, что привлек мое внимание позавчера вечером.

— Это аббат Мерлем, исповедник Изабо. Он безмерно счастлив тем, что вы побывали в Центральном архиве и узнали его имя.

Я бессознательно прикусил губу — так сильно, что из нее брызнула кровь. Что же это такое, оказывается, они шпионят за мной, обложили со всех сторон, или хуже того — манипулируют моим сознанием! Психиатр был прав: они наверняка загипнотизировали меня в определенный момент, но с какой целью? И зачем продолжать эту игру теперь, когда моя проверка закончилась для них так неожиданно благополучно?

— Ну, и о чем вы сейчас думаете? — с усталым вздохом спрашивает Морис. — О гипнозе?

Отрицать бесполезно: почтальонша наверняка доложила ему о моих вчерашних подозрениях. Он продолжает:

— Если вы действительно считаете, что вас загипнотизировали, сходите к психиатру — пусть освободит вас от Изабо. Или вы уже побывали у него? Вижу, что побывали. Ладно. Слушайте, мне нечего вам сказать, кроме того, что Изабо принадлежит вам, это касается только вас, и вы можете делать с ней все что угодно, например, отослать ее назад, в башню. Гийом сгинет где-нибудь в закоулках вашего сознания, но тогда позже вам придется пройти через еще одну инкарнацию, чтобы вернуться к отправной точке… впрочем, это уже ваши проблемы.

— Прекратите меня судить, наконец! По какому праву!..

Он вдруг отпрыгивает в сторону и сердито кричит:

— Да никто вас не держит, идите себе, скатертью дорожка! Давайте, возвращайтесь к своему убогому прозябанию современного обывателя, усердного трудяги, который мирно живет-поживает в своем XX-м веке, как все, никого не трогает, исправно платит налоги и ждет выхода на пенсию, чтобы на покое дохнуть со скуки! Все мы смертны, все мы лишь временные гости на этой земле, где встречаемся с потусторонним лишь в момент похорон: приходим из небытия на краткий миг и возвращаемся туда же! Значит, вы этого хотите? Вправду хотите?

Я пытаюсь дать ему отпор взглядом, поскольку меня покидает дар речи. Приступ отчаяния, сжавшего мне горло еще в самом начале его пылкой речи, притупляет обиду.

— Но есть другое решение: вы перестаете считать нас коварными заговорщиками, принимаете как должное победу, одержанную вами над шестью веками адских мук, и делаете для исповедника то, что вам удалось сделать для Изабо. Это не мы вами манипулируем, Жан-Люк: это вы нас освобождаете!

Я молчу, я покорно киваю, потрясенный незнакомым чувством безоглядного доверия, собственного могущества и покровительственной гордости. Положение обязывает: а мое положение, вероятно, зовется долгом знатного феодала, и это сознание пьянит мою душу. «Защищать и служить» — вот девиз рыцарей рода д'Арбу. Другое дело, как они им распорядились.

— Слушаю вас, — говорю я Морису.

Он делает глубокий вдох, нервно приглаживает жиденькие спиралевидные волоски на лысине, которые тотчас опять встают дыбом, оборачивается к гобелену и начинает тараторить:

— Итак, узнайте, что аббат Мерлем благодарит вас за то, что вы начали освобождать Изабо, но, с одной стороны, для вас главное — не останавливаться на полдороге, а с другой, жизненно важно, чтобы вы, во имя спасения его души, возобновили отношения со своим отцом.

Я бесстрастно напоминаю ему, что являюсь подкидышем.

— Простите, я имел в виду отца Гийома, — уточняет он, неожиданно смягчив тон. — Это был весьма влиятельный сеньор, с которым аббата Мерлема связывала тесная дружба. Он имел возможность оказать давление на отца Изабо, чтобы помешать тому замучить ее исповедника, но не сделал этого. Душа Мерлема истерзана этой неблагодарностью — не забудьте, что, отрицая под пыткой ваши отношения с Изабо, исповедник спас вам жизнь! — и это было самое малое, чем ваш отец мог ему помочь, но не потрудился сделать это.

Во мне вдруг вскипает гнев, но он властным жестом пресекает мою попытку прервать его.

— Только вот в чем проблема с духом вашего отца: его удерживают на земле угрызения совести. Ему стыдно за свое ослепление, он был уверен, что его друг Мерлем донес на вас, став виновником вашего бегства и заточения Изабо. И теперь мои информаторы просят вас рассеять это недоразумение, передав исповеднику извинения и сожаления вашего отца и заверив, что аббат простил ему свою мучительную смерть. Вам ясно?