Детство Левы - Борис Минаев

Да, что было, то было.

Было на нашей Большевистской улице несколько действительно интересных мест.

Например, в этом рассказике я опишу будку с часовым. Стояла эта будка — у ворот серого красивого дома с большими окнами.

Дом был в шесть высоких этажей, окна с чёрными стальными решётками, а на концах решёток ещё такие золотые шишечки. Ну то есть не дом, а дворец.

Туда каждый день приходило на работу, а вечером уходило с работы много-много офицеров. И вообще не просто так офицеров, а прямо полковников, майоров, капитанов и даже генералов с лампасами. Ну, генералы не входили, их привозили на машинах. Но вообще-то они иногда и приходили. Вот идёт по улице генерал с лампасами и лицо такое довольное: нет, думает, хорошо всё-таки иногда прогуляться по Москве пешком, без машины!

Это были как будто свежевылупленные офицеры в новенькой форме, с золотистыми погонами, умными сосредоточенными лицами, в таких интересных одинаковых коричневых ботинках и с коричневыми папочками в руках. Каждый (ну почти каждый) нёс в руках коричневую папочку с документами. И солдаты за воротами были сытые, розовощёкие и спокойные. Мы их видели, если въезжала машина с генералом, когда ворота открывали и закрывали. Они там что-то белили, подкрашивали, подмазывали, носили и подметали. Было их там гораздо меньше, чем офицеров и генералов, ну — человек наверно десять.

Грузовичок приезжал туда военный — это явно с продуктами питания. Была у них там наверняка столовая, потому что шли из этого дома, при попутном ветре, всякие такие вкусные запахи типа суп-лапша и картошка жареная на сале.

Когда мы вечером выходили во двор и видели, как горят в темноте и сумраке окна серого здания, Колупаев начинал разглагольствовать.

— Ну что я вам скажу, товарищи, это у нас штаб. Для ракетного штаба маленький. Для самолетного тоже. Десантный не здесь. Ну наверное какая-то связь. Или стройбат.

— Сам ты стройбат, — обижался я за наш штаб. — Это вообще секретные войска, если хочешь знать.

— Хочу, — веселился Колупаев, — хочу знать. С чего ты взял, что здесь секретные войска? Какие секретные? Все войска в нашей стране давно известны.

— Подводные, — обижался я.

— Подводные — это ВМФ, военно-морской флот, — торжествующе гоготал Колупаев. — Ой, дурак! Ну ты дурак! Подводные!

Тут у нас начиналась лёгкая небольшая стычка, и всё как-то более или менее приходило в норму. Слова Колупаева переставали казаться мне нестерпимо обидными. Просто уж очень я любил наш двор, нашу улицу и не мог вынести любого, даже малого унижения её достоинства со стороны некоторых близких друзей.

…Вообще я любил нашу родину, нашу армию, наш народ, столицу нашей родины, Краснопресненский район столицы нашей родины, нашу Большевистскую улицу и даже этот дурацкий штаб засекреченных войск с сытыми солдатами, важными офицерами и толстыми генералами — я тоже почему-то любил, хотя совершенно ими не интересовался. Так уж я был почему-то устроен.

Как всё это началось — я не помню.

Сначала, конечно, мы просто стояли на другой стороне улицы и считали звёздочки на погонах. И наконец научились отличать майора от подполковника до такой степени, что однажды заметили одну вещь. Вот у них обеденный перерыв, дверь в будке хлопает, хлопает, хлопает… а потом наступает мёртвая тишина. Солнце. Воробьи скачут. Обед. И до такой степени становится тихо и спокойно, что часовой из будки даже показывает свой нос, а иногда даже выходит, чтобы сделать топ-топ и расправить руки на ширину плеч.

Так мы его впервые и увидели. А он нас.

У него была кобура. А в ней был пистолет. Это мы увидели с той стороны улицы. И кто-то, сейчас уже не помню кто, но не я — вдруг покраснел, напыжился и подошёл к часовому первый. Самый первый. Имя это человека должно принадлежать истории, но я его совершенно не помню. И он сказал:

— Здравствуйте!

И часовой сказал:

— Привет!

И наверно даже улыбнулся.

И тогда этот забытый герой тоже улыбнулся, опять напыжился, покраснел и сказал другие слова:

— А можно в будку?

И часовой задумался.

Он думал долго, мы даже все устали молчать (и перебрались тем временем на другую сторону улицы). И наконец он сказал:

— Ну можно.

…Так впервые мы попали в будку. И я, и Колупаев, и Женька Хромой, и другие ребята. И даже по-моему Сурен, хотя в тот момент с ним были сложные отношения.

— Только недолго, — сказал часовой, и мы оглянулись.

Нас набилось в эту будку так много вместе с часовым, что разглядеть её толком мы не смогли. Я совершенно не помню, что там было внутри, хотя вроде бы там висел какой-то рисунок с лицом бойца и какими-то буквами, но этот рисунок (плакат) от солнца совсем выгорел и я с трудом различал его курносые черты. Вроде бы там была пропускная железка на штырьке, которая вращалась туда-сюда, слегка задерживая входящих и выходящих офицеров, чтобы часовой мог по документу проверить их личность и отдать честь. И ещё там вроде были некрашеные доски на полу, стертые от сапог и ботинок. Но я ничего не помню, я помню, что будка вся была в солнце, там было душно, жарко и страшно. Страшно, потому что каждый сантиметр этой будки был совершенно непохож на то, что где-либо я когда-либо видел. И воздух в ней был другой. Военный воздух, пахнущий сапогами, гимнастеркой, мужчинами, табаком, струганным деревом и машинным маслом.

Я вообще не любил чужого, другого, не своего. А тут я просто ошалел. Мы попали не просто в другой двор, или на другую улицу. Это был как пропускник на другую планету — войдешь и всё. И тебя нет. У меня даже голова от него заболела, от этого другого воздуха.