Свет дня - Грэм Свифт

Ее глаза сегодня глядят сквозь меня, точно на кого-то другого, дальнего.

Спрашивает:

— Ты был?

— Конечно. И цветы положил. Розы. Роскошный день выдался.

И это, конечно, кажется ошибкой. Вдвойне: и сказать такое, и сам факт. Роскошный день, как по заказу.

Как она его переживет?

На лбу желвачок, тугой, как вопросительный знак. Она всматривается в мое лицо. При этом в глазах какая-то стеснительность, уголок рта стыдливо поджат, как будто она хочет сказать: знаю, Джордж, что это нелепость, знаю, что я дура, но…

И, может быть, она думает то же, что и я: примерно так было и два года назад. Она дала мне поручение и хотела знать, как я его выполнил.

Что мне сказать? Депеши от него нет, я пришел не как его посланник. Просто пришел к тебе на свидание, как в обычный день.

— Выглядело все… нормально. Выглядело… так же.

Что мне сказать? Что он остался на месте? Что он никуда оттуда не собирается? Что он заверил меня: мол, буду тоже вечно ждать?

И я знаю, что она не верит в призраков. По крайней мере в обычные дни.

Однажды сказала: «Преследует? Одержима? Нет, это слишком простые слова. Что-то другое со мной…»

Но она бывает с ним в сновидениях — я знаю, она мне говорила. С Бобом, хотя он мертв, хотя она сама же его и убила. Это, пока она не проснулась, кажется несущественным обстоятельством.

А я бываю в сновидениях с Сарой — в моих сновидениях и в ее (она мне говорила), — хотя она здесь, в тюрьме, что тоже кажется несущественным. Здесь мы едва можем коснуться друг друга.

В сновидениях нет запертых дверей.

Говорю:

— Я там стоял, сердце мое. Я не могу за него ничего сказать. И сам он не может.

Это чуть ли не жестоко — как объяснять что-то страшное ребенку. Обычно, наоборот, она моя учительница, а я ребенок, мальчик, посещающий эту специальную школу.

— Я довольно долго там простоял.

(Дал ему время, дал ему шанс.)

Я очень хорошо знаю, какое слово она хочет услышать — или что-то похожее, близкое, хоть обещание, хоть намек. И она знает, очень хорошо знает, что ничего не услышит.

И видит Бог, хотя кое-кто может заявить, что она полностью исключила такую возможность (да и какое, собственно, преступление он совершил?), она его простила.

Но я не могу сказать это за него. Могу только сказать, и сказал, что сам ее простил. Тысячи людей не простили бы, а я простил. Тысячу раз.

И видит Бог, жертвы убийств всегда вызывали у меня мысль (а я немало их повидал): с какой стати, если оживет, должен когда-либо прощать? И оставшиеся в живых, покалеченные, но способные говорить: с какой стати должны когда-либо прощать?

С какой стати Патель должен простить Дайсона или меня?

— Это всего-навсего могила, сердце мое. Я там постоял.

Уголок рта поджимается сильнее. Чего она ожидала?

Ни решетки, ни барьера. Голый стол, привинченные к полу стулья. Можно коснуться друг друга, можно обняться. Раз в две недели — объятие. Разумеется, не наедине, в той же комнате все остальные, и за вами наблюдают. Надзорки могут видеть каждое твое движение, слышать, если захотят, каждое слово. Работает видеокамера. Но через какое-то время это перестает мешать. В общем-то похоже на посещение кого-то в больнице. Можно попросить чашку чаю. У некоторых коек оживленные разговоры, у других не знают, что сказать.

Игровая зона для детишек. Плач младенцев. Некоторые прямо здесь и живут. Больница, ясли… Можно и обознаться.

Она не сдается. Спрашивает:

— Но как по-твоему?

Что мне сказать — что, по-моему, надгробие выглядело не таким твердым, не таким каменным, не таким неумолимым?

Или сказать: «Я его ненавидел. Немножко. И даже больше чем немножко. У меня был этот… дрянной вкус во рту». Знает, что я думаю именно это. И как ей меня винить — ей, которая его убила, — за то, что я всего-навсего молча его ненавижу?

— Я подумал: жаль, что тебя тут нет. Тут, около меня.

Уголок рта расслабляется. Еле заметная улыбка. Призрак улыбки.

— Я там была. Ты это знаешь.

Вот как мы сейчас про все разговариваем. Соглашение своего рода.

— Было очень… ясно и тихо. Деревья, листва…

Сущая нелепость — верить в призраков в такой солнечный, ясный день. Но я чуть ли не желал, чтобы они существовали, — тогда он мог бы явиться и сказать, как всякий уважающий себя мертвый муж, которому позволили выйти из могилы: «Все нормально, любите друг друга. Я вам не помеха».

Она может улыбаться — даже сегодня. Похоже, я унаследовал папашин талант. Кто бы мог подумать.

Не всегда, конечно, улыбалась. Место не слишком располагает. Сотри улыбку с лица. Улыбка у нее вернулась, как пульс у тяжелобольного. Однажды, вдруг, в один ошеломляющий день.

Спрашивает:

— А ты сказал что-нибудь, Джордж? Ему.

— Сказал: «Эти цветы от Сары. С любовью».

Я действительно это сказал (наряду со всем остальным, что произнес про себя).

Опять смотрит сквозь меня.

Но если бы он и вправду ожил — вот посмеялся бы! Все нормально, она твоя, действуй! Обхохочешься.