Бывший сын - Саша Филипенко

— Да, Эльвира Александровна, вы не волнуйтесь! Я правда буду приходить, у вас тут даже спокойно как-то, хорошо…

— Я знаю, что плохо поступаю. Я знаю, что нельзя уезжать, когда другие люди продолжают бороться, когда куча людей сидит в тюрьмах только за то, что не хочет мириться со всем, что происходит в стране, но я не могу, правда, ба, не могу. Я не чувствую, что кому-то нужен здесь. Не чувствую, что кто-то нужен мне. Я везде чувствую себя бывшим. Бывшим соседом по дому, бывшим знакомым, бывшим сыном… В общем, я еще обязательно приду к тебе!

— И я, Эльвира Александровна!

По дороге с кладбища Стас вдруг заговорил:

— Чувак, я сейчас буду тебе рассказывать, но ты молчи. Я просто расскажу тебе, как все было, а ты потом скажешь, что думаешь, но можешь и не говорить, но зато ты все поймешь, хорошо?

— Хорошо…

— Да молчи ты, я говорю! Ты сегодня, когда говорил про бывшего сына, в общем… в общем… все ведь не всегда у нас так плохо было с Настей, когда-то было и хорошо, и, мне кажется, мы даже любили друг друга. Ну или не любили. Какая разница, как это у людей называется? Во всяком случае, что-то было, совершенно точно. В некоторые первые дни что-то совершенно точно было. Она не говорила, не показывала, но, думаю, иногда она любила меня и перед подругами не стыдилась, понимаешь? Для таких людей, как она, главное не стыдиться перед подругами, и когда-то ей не было стыдно за меня, я даже уверен в этом. Ну вот. И когда-то она даже захотела ребенка. Ну и я захотел. Я правда хотел. Очень даже в какой-то момент хотел… мальчика. И она была не против. И мы начали… в общем, мы пробовали, пробовали, но не получалось ничего. Каждый месяц одно и тоже… Пошли к врачу, оказалось, что я не могу стать отцом. Она молчала, я молчал, но как-то жили дальше. Она вроде даже и уходить не собиралась, и я правда думаю, что она не из-за этого ушла. Из-за таких вещей не уходят. Бред это все. Не уходят из-за желания иметь детей, уходят из-за мелочей. Да, она ушла, потому что я не могу ей побрякушки дарить, а не потому что сына не подарил. Были бы подарки, была бы машина новая и квартира, она бы еще век со мной прожила, но дело не в этом… Мы усыновили мальчика… взяли в детском доме… хороший парень такой был. Сначала тихий такой был волчонок, не говорил почти совсем, боялся не понравиться, еду прятал, а потом ничего, оживать стал. И я думал, что все в порядке будет, но она уже к тому времени поняла, что не хочет не со мной жить, не хочет сына моего приемного растить в нищете. Она хотела летом на пляж ездить, ей вещи новые нравились, а не он, он ей не нравился…

— Почему ты говоришь о нем в прошедшем времени?

— Потому что мы вернули его…

— В каком смысле?

— Вернули обратно в детский дом… Поверь, вернуть ребенка в детский дом теперь гораздо проще, чем обменять по гарантии испорченный телефон. Ей он был не нужен, я подумал, что один вряд ли смогу его хорошо воспитать… там все-таки учителя профессиональные, психологи…

— Ты понимаешь, что этого мальчишку дважды бросили?

— Да, я теперь все время об этом думаю…

— И что ты теперь собираешься делать?

— Не знаю… совсем не знаю, вот с тобой хотел посоветоваться…

— Ну, ты мудак, конечно…

— Знаю.

— Подожди меня здесь, поговорим после собеседования.

Худой мужчина за бронированным стеклом долго изучал документы. Франциск хорошо знал его. Он часто бывал в новостном кафе. С семнадцатилетними девочками он выпивал без бронированного стекла, но правила оставались правилами. Франциск не возражал. Несколько раз перетасовав документы, германт улыбнулся, взял паспорт Франциска и куда-то ушел. На полчаса. Несколько раз к креслу подходил другой человек. Смотрел приглашение, выписку с работы, поднимал глаза на Франциска, улыбался и уходил. Затем, наконец, вернулся первый сотрудник. На этот раз неловко улыбнулся Франциск. Германт включил микрофон:

— Тсель визита?

— Я хочу встретиться со своими родителями.

— Фаши ротдители? Они сейчас у нас?

— Да, они живут там.

— Фаши родные ротдители?

— Нет, моя приемная семья. Я много раз бывал у них. В детстве. Когда был маленький. Много лет назад, не сейчас. А сейчас они меня приглашают.

— Фы говорите, что, что много раз были у нас, но у фас чистый паспорт.

— Это новый. Я десять лет провел в коме.

— Так что фы собираетесь телать?

— Ничего. Просто хочу повидать родителей.

— На сколько?

— Что на сколько? Насколько сильно я хочу повидать их?

— На сколько по фремени фы хотите поехать?

— Я не знаю, это зависит от того, какую вы дадите мне визу. Я сделаю все что нужно, у меня есть все бумаги, я куплю обратные билеты, хотите, я уже сейчас могу купить обратные билеты…

— Это фсе хорошо, фсе понятно и все ше мы бы хотелось знать, есть ли у фас какие-нибудь планы? У фас назначены какие-нибудь фстречи? — Когда германт задал этот вопрос, за его спиной появились еще двое сотрудников консульства. Теперь трое мужчин с подозрением слушали Циска.

— Нет, у меня нет никаких планов… я бы просто хотел встретиться со своими родителями… У меня же есть приглашение и все необходимые документы, разве нет?

— Та-та, с документами фсе ф порядке, но… — германт переглянулся с коллегами и, взяв со стола какой-то лист, приложил его к стеклу.

— Фы знаете это человека? — Франциск сразу увидел подчеркнутую желтым маркером фамилию.

— Фы ведь знакомы? Это фаш родственник?

— Нет, он никакой мне не родственник. Это второй муж моей матери… мой отчим…

— Фы знаете, что он в списке лиц, которым запрещен фъезд в нашу страну из-за его сотрудничества с режимом?

— Да, мама мне говорила об этом.

— Ф каких отношениях фы состоите со своим отчимом?

— О чем вы говорите? Какое вообще отношение это имеет к моей визе?

— Фы дружите? Общаетесь?

— Нет, мы почти не общаемся…

— Фы живете фместе?

— Нет, я живу отдельно.

— Но фы поддерживаете отношения?

— Нет, я же говорю вам, мы вообще не общаемся! Как вы вообще выкопали, что он мой родственник? У нас разные фамилии! С каких это пор вы стали так хорошо работать?

— Что вы имеете ф фиду?

— Я имею в виду, что не имею к нему никакого отношения! И вообще, с какой стати я должен отвечать за него? Какое отношение эти вопросы имеют к моей поездке?

— Это мы и пытаемся фыяснить…

— Мне кажется, достаточно того, что я уже сказал.

— Фозможно, — германт еще раз повернулся к коллегам.

Один из них что-то дал понять. Без слов и кивков. Одним лишь взглядом. Интервьюер повернулся к Циску и с располагающей, похожей на добрую улыбкой произнес: