Весь невидимый нам свет - Энтони Дорр

Горожан, которые зажигают свет во время затемнения, штрафуют или забирают, хотя мадам Манек рассказывает, что в «Отель-Дьё» свет горит всю ночь и в любой час можно видеть немецких офицеров, которые заходят туда или выходят наружу, заправляя рубашки и одергивая брюки. Мари-Лора старается не уснуть, ждет, не услышит ли дядюшку. Наконец дверь по другую сторону лестничной клетки открывается, ноги шаркают по половицам. Мари-Лоре представляется, что сказочный мышонок выглядывает из норки.

Она спрыгивает с кровати, стараясь не разбудить отца, и выходит на площадку:

– Дядя, не бойся.

– Мари-Лора?

От него пахнет приближающейся зимой, могилой, тяжелой инерцией времени.

– Как ты себя чувствуешь?

– Чуть получше.

Они садятся на ступени.

– Тут было одно объявление, – говорит Мари-Лора. – Мадам положила его тебе на стол.

– Что за объявление?

– Твои радиоприемники.

Они спускаются на пятый этаж. Этьен что-то невнятно бубнит. Водит пальцами по опустевшим полкам. Старых друзей нет. Мари-Лора ждет гневных возгласов, но вместо этого Этьен, задыхаясь, лепечет строчки из детского стишка:

– …à la salade je suis malade au céleri je suis guéri…[25]

Мари-Лора берет его за локоть и усаживает на кушетку. Он все еще бормочет, пытаясь от чего-то отгородиться, и она чувствует, как от него пышет страхом, заразным и ядовитым, похожим на клубы испарений от банок с формалином в отделе зоологии.

Дождь стучит в окна. Голос Этьена доносится словно издалека:

– Все до одного?

– Кроме радио на чердаке. Я о нем не сказала. Мадам Манек про него знает?

– Мы никогда его не обсуждали.

– Оно хорошо спрятано, дядя? Его могут найти, если дом будут обыскивать?

– Кто станет обыскивать наш дом?

Молчание.

– Мы еще можем его сдать, – говорит Этьен. – Сказать, что мы просто о нем забыли.

– Последний срок был вчера в полдень.

– Может, они поверят?

– Дядя, ты правда думаешь, будто они поверят, что можно случайно забыть про передатчик, который слышно в Англии?

Вновь испуганное дыхание. Ночь катится вперед на своих бесшумных колесах.

– Помоги мне, – говорит Этьен.

Он приносит из комнаты на третьем этаже автомобильный домкрат, затем вместе с Мари-Лорой поднимается на шестой этаж, закрывает дверь в комнату ее дедушки и, не зажигая даже свечу, встает на колени рядом с огромным платяным шкафом. Он вставляет домкрат под шкаф и приподнимает левую сторону. Подсовывает под ножки сложенные тряпки, затем поднимает другую сторону и делает то же самое.

– А теперь, Мари-Лора, упрись руками вот здесь. И толкай.

С дрожью волнения она осознает, что они сейчас задвинут шкафом маленькую дверь на чердак.

– Изо всех сил. Готова? Раз, два, три…

Огромный шкаф сдвигается на дюйм. Тяжелые зеркальные створки легонько хлопают. У Мари-Лоры такое чувство, будто они толкают по льду целый дом.

– Отец, – произносит Этьен, отдуваясь, – говорил, что сам Христос не занес бы этот шкаф по лестнице. Наверное, сперва поставили шкаф, а потом уже начали строить здание. Ну, поднажмем еще раз? Готова?

Они толкают, отдыхают, снова толкают, снова отдыхают. Наконец шкаф встает перед дверью: вход на чердак перекрыт. Этьен вновь поочередно поднимает его домкратом с боков, вытаскивает тряпки и, тяжело дыша, опускается на пол. Мари-Лора садится рядом. Еще до того, как по городу прокатывается рассвет, оба уже спят.