Ангел-хранитель - Владимир Сотников

– Кардиология вместо хирургии – обычная перемена профиля, – пожала плечами Вера. – Тоже мне, предательство. Не выдумывай ерунду.

Она вспомнила, как через неделю после Дня Победы рыдала у себя во флигеле, узнав, что никакого музея в Ангелове больше не будет, а будет санаторий, и обсуждению это не подлежит. Предательство!.. Будто бы кто-нибудь с ними со всеми советовался о том, как им работать и вообще жить. Делай что приказано, не то сгинешь, вот и весь выбор.

– Может, и так, – кивнул Семен. – Лихорадочно ищу объяснений – и выдумываю ерунду.

– Чему ты ищешь объяснений? – не поняла Вера.

– Всему, что сейчас происходит.

Оба умолкли. Оба понимали, о чем говорят.

– Может, они уймутся, а? – с тоской произнесла наконец Вера. – У них же вечно кампании. Поболтают про космополитов и перестанут?..

– Прошлые их кампании болтовней не ограничивались, – усмехнулся Семен. – Вспомни, что в двадцать девятом году творилось, когда нэп сворачивали. А в тридцать седьмом?

– Думаешь, снова?..

В ее голосе послышалось уже не уныние, а страх.

– Стараюсь не думать, – ответил Семен. – Надо было после войны ехать хирургом в глухую сельскую больницу. А я соблазнился престижной работой и близкой Москвой. «Явится высокомерие – явится и посрамление».

– Это откуда?

– Из притчи Шломо. Царя Соломона.

– Дед у тебя был раввин. Помню, – улыбнулась Вера.

Он улыбнулся тоже.

– И я помню, как ты на меня помойное ведро вылила.

– Семен, что мы будем делать? – спросила Вера; улыбка исчезла с ее лица.

– Не знаю. Впервые у меня ощущение, что моя жизнь совершенно не зависит от моих действий.

«У меня тоже», – подумала она.

А вслух сказала, меняя тему:

– Лиза невыносимая стала. Ходит без спросу в деревню, с Петькой Кондратьевым подружилась. А что из него выросло, откуда мне знать? Чему он ее научит? Сделаешь замечание – замыкается в себе. – То, что Семен никак не отреагировал на ее слова, рассердило Веру. – Не понимаю твоего отношения к ней! – произнесла она резко. – Она не виновата, что Надя умерла, когда ее рожала.

– Я ее и не виню.

– Просто не замечаешь. – Она поднялась со ступенек. – Ладно. В конце концов, Лиза тебе никто, и тебе нет до нее дела. – И добавила с горечью: – И никому нет до нее дела.

Вера спустилась с крыльца и пошла по аллее. Лушка отшатнулась в темноту, чтобы та не заметила ее, идя к своему флигелю.

Письмо, которое Лушка взяла сегодня с подоконника этого флигеля – наверное, почтальон отдал Лизе, а девчонка и бросила где стояла, – будто бы шевельнулось при этом в кармане ее юбки. И строчки этого письма стояли у нее перед глазами…

«Милая Верочка, оказии в Москву никак не случается, и я подумала: почему нельзя послать письмо почтой? Ведь после войны многие наши даже вернулись в СССР. Значит, ты и Лизочка наконец сможете приехать к нам с Андрюшей в Париж. Я о тебе тоскую, и детям надо наконец познакомиться, ведь так мало нас, родных, оставил Господь на белом свете».

Так-то вот! В Париж, значит…

– Здравствуйте, Геннадий Петрович.

Хопёр вышел из-за стола Вере навстречу, распахнул объятия.

– Здравствуй, Верочка! – широко улыбаясь, воскликнул он. – Сколько твержу: зови по имени. Мы же старые друзья, на брудершафт пили.

– Ну, когда это было! Времена меняются.

– Времена – это да… А вот на тебя я всегда могу положиться. Так?

– Конечно, – осторожно заметила Вера.

– Садись, – пригласил Хопёр. – Разговор к тебе серьезный.

– Если по поводу замены труб в бальнеологическом комплексе, то… – начала было она.

Но Хопёр оборвал ее:

– С трубами сама разберешься. По поводу Фамицкого разговор.

– А что Фамицкий? – стараясь, чтобы не дрогнул голос, сказала Вера. – Работает прекрасно.

– Неважно, как он работает.

– Вот новость! – хмыкнула Вера. – Что же в таком случае важно?

– Ты дурочку из себя не строй! – Хопёр хлопнул ладонью по столу. – Газеты читаешь, радио слушаешь. О подвиге Лидии Тимашук знаешь.

– Ну, подвигом я бы это не назвала…

– А как же это назвать, по-твоему? Товарищ Тимашук вовремя сигнализировала о врачах-убийцах. Обратила внимание на подозрительные моменты в смерти Горького и Жданова. Благодаря ей сколько человеческих жизней спасено! Короче, Вера, от Фамицкого тебе надо избавляться, – заявил он. – Чем скорее, тем лучше. Это в твоих интересах.

– В чем же мои интересы? – медленно проговорила она.

Быстрее не могла – сердце колотилось у самого горла.

– В том, чтобы в санатории, где ты являешься директором, – в образцовом санатории, подчеркиваю! – не обнаружилось бы вражеское гнездо врачей-убийц. Понятно излагаю?

– Фамицкий не убийца.

– Это не нам с тобой решать. А нам с тобой следует позаботиться, чтобы к тому времени, когда это будет установлено…

– Да почему же это вдруг будет установлено?! – возмутилась она.

– Чтобы к тому времени, когда это будет установлено, – не обращая внимания на ее возмущение, продолжил Хопёр, – гражданин Фамицкий Семен Борисович в нашей системе уже не работал. Понятна задача? – И, вглядевшись в ее помертвевшее лицо, кивнул: – Вижу, понятна. Женщина ты сообразительная, и собственная шкура тебе дорога. Потому ты до сих пор на руководящей должности, несмотря на твое происхождение, сама знаешь какое. В общем, Вера, ищи повод его уволить, – закончил он. – Неполное служебное соответствие, ну, не знаю… Сама решай. Архивы пошерсти – мало ли что он там за войну в госпитале наворотил. С его-то национальностью.

Вера встала и, как сомнамбула, пошла к двери. Она была так убита, что забыла о субординации.

– Да не переживай ты так, солнышко, – заметил Хопёр. – Ну кто он тебе, брат, сват? Даже не любовник – я бы знал. Ну, врач толковый, мало ли их. Тут уж, знаешь, не до сантиментов, свою бы шкуру спасти.

Вера слушала его не оборачиваясь. Потом открыла дверь.

– Поторопись, Вера! – напутствовал он. А когда дверь за ней закрылась, пробормотал: – Сделает, куда денется. Баба умная.

Всю оставшуюся жизнь, во все переломные ее моменты, Вера задавала себе вопрос: сделала бы она это или нет?

А в реальности ничего ей делать не пришлось: вернувшись в Ангелово, она узнала, что Фамицкий арестован.