От меня до тебя – два шага и целая жизнь - Дарья Гребенщикова

Семья собиралась за одним столом раз в год, 3 апреля — на день рождения бабушки. Когда бабушки не стало, продолжали собираться, в память о ней, удержавшей семью от распада — вечно кто-то собирался разводиться, кто-то приводил в Дом чужую, и бабушка всегда вставала на защиту Дома. Так и образовался костяк, который с годами только укреплялся и, если прирастал, то новыми клеточками — рождались дети, у детей появлялись дети, выходили замуж сестры, женились братья, и вот уж сами, собираясь, начинали застолье с того, что выясняли, кем кому кто приходится. Марусю привел кто-то из племянников, привел просто так, похвастаться семейным монолитом в ту пору, когда везде царил распад. Все разводятся, — сказал Сережка, — а у нас, наоборот. Все крепче и крепче. Ну да, — Маруся была умной девочкой — скрепы же. Горизонтальные, вертикальные. Семья, расширяясь, сохраняла как бы одно лицо — все, так или иначе, будто получали прививку от мощного корня семьи Ершовых, и становились такими же коренастыми, кареглазыми, с острыми локтями и крепкой шеей, — мужчины, и кареглазыми, коренастыми, с ярким румянцем на щеках и высоким визгливым голосом — женщины. Дети росли щекастыми, как суслики, крепенькими и умели за себя постоять еще до того, как их обидели. Когда собирались, ели много. Готовили загодя, презирая готовую еду из супермаркетов. Все, что было постановлено к еде бабушкой — соблюдалось. Варили жирные мутные холодцы, строгали горы винегретов, обволакивали свеклой слабосоленую сельдь и нарезали кружком сырокопченую колбасу. Все женщины Ершовых консервировали домашнее — все по одним и тем же рецептам, и выставляли на стол приевшиеся соленые огурцы, маринованные грузди да закатанные под машинку трехлитровые баллоны с яблочным компотом. И тут — Маруся. Вилочкой поковыряла, — нет, это она не ест, и это она тоже не ест, а вот водочки выпьет. Самогонку пить не стала, послали за торговой. И купите мне корейских салатиков, будьте любезны. И воды без газа. И хлеба без глютена. Короче, взбаламутила за один вечер Ершовскую семью. И не в породу была — тут бы сразу старшим обеспокоится, нет — расслабились, без бабушки-то. Маруся такая была — стебелечек. Роста высокого, стройненькая. Плечики, локоточки округлые, пальчики длинные. Грудь, правда для пристального внимания. Глазки из серого в зеленый — переливом. Реснички, бровки. Румянец нежный, сама как загоревший персик. И все — подайте пожалуйста, вас не затруднит? Зачем-то танцы устроили, хотя пели про Хазбулата на радость соседям. А тут танцы — то медленно, то быстро. И уж племянник стенку подпирает, потому, как дядья вперед вышли, пиджаки скинули. А Маруся — то лебедем белым, то лебедем черным. И только утомилась — ей стульчик. А у Ершовых такого в заводе не было! Стульчики там, пальто подавать — не баре. А с того вечера и раскололась семья. Сначала старший брат до того на Марусю загляделся, что из семьи немного выпал. Не заметили. А Маруся уж и ходит — как своя, на 3 апреля. Вот, заметить бы — посуду грязную на кухню не носила, полотенцем чистую не протирала — уже ясно — чужая! Нет. Старший ей поднадоел, она с младшим — и все на глазах у того, у старшего. Тому не пикнуть — жена. И у младшего — жена. Так Маруся и перетанцевала со всеми. А потом пропала — как не было. А кто-то возьми, да и ляпни. Видал, мол, Марусю. У мужиков нервы на пределе, а у жен давно уж. И пошли разборки, драка, посуды побили, бабкиной даже — не счесть. И холодец выкладывать не на что. Потом уж припомнили, кто у кого сколько оттягал, когда дачу бабкину продавали, а уж как до квартиры дошло — где собирались на 3 апреля, все. Дальше суды потянулись. Больше никто ни с кем не дружит, не разговаривает, с Новым годом не поздравляет. Квартиру бабкину разменяли, а на 3 апреля сидят по домам, да телевизор смотрят. Вот, как бывает-то. Права была бабушка. Насчет чужих-то.