Последняя из Лунных Дев - Барбара Дэвис

Пробуждение и бодрость

Свежесваренный кофе

Место последней скандальной выходки Ранны. Никуда не делось. Чего уж точно нельзя было сказать о ее матери. Впрочем, после той позорной эскапады Ранне, безусловно, нельзя было оставаться в Сейлем-Крике.

Ранне тогда случилось заметить, как две женщины без стеснения разглядывают ее, подняв к лицу стаканы с латте. И она принялась разыгрывать припадок эпических масштабов, на чем свет стоит честя набожных с виду дамочек, которые по воскресеньям «подставляют другую ланиту», а на все остальные шесть дней недели превращаются в ядовитых гадюк. Наверное, на этом ей можно было бы и уйти — если бы она сумела остановиться. Но Ранна никогда и ничего не делала наполовину. А потому вместо того, чтобы удалиться, она прошла в самую середину кофейни, воздела руки над головой и во имя всех женщин рода Лун — и здравствующих, и почивших — призвала проклятие на все до единой живые души Сейлем-Крика. Как будто подобное вообще было возможно!

Это псевдопроклятие, надо сказать, произвело желаемый эффект, в считаные минуты очистив кофейню. Однако нежеланный эффект тоже имел место — в виде появившейся вскоре полиции, которая прибыла расследовать угрозу населению, о которой уже успели сообщить с полдюжины горожан. Но в итоге Ранне ничего вменить не смогли. Нигде не было прописано никаких законов, касающихся проклятий, безадресных словесных угроз или чего-то подобного.

Слух об этом инциденте распространился по городу, точно лесной пожар, и гневные выкрики о том, что надо наконец что-то делать с «этой Лунихой и ее отродьем», стремительно нарастали. И вот на следующий день после общегородского всенощного бдения Ранна сложила вещи в свой «каблук», прикарманила из керамического кувшинчика на холодильнике хранившуюся там у Альтеи «на всякий пожарный» мелочь и исчезла в неизвестном направлении, оставив своих мать и дочь разгребать последствия.

И вот теперь, восемь лет спустя, одна из того самого «отродья» собиралась зайти в ту же самую кофейню и попросить разменять ей купюру. От этой мысли у Лиззи аж вспотели ладони. Может, ей просто взять да рискнуть получить штраф за парковку? Но ведь это же просто смешно! Лиззи решительно развернулась и заставила себя войти в двери с тренькающими медными колокольчиками.

Заведение за годы ничуть не изменилось. Вдоль желтых стен стояли старые и исцарапанные, круглые одноногие столики. С подвесных, плетенных в стиле макраме держателей для горшков свисали пышные папоротники. Стоя в очереди, Лиззи просматривала меню на меловой доске, однако ее взгляд то и дело устремлялся к женщине за кассой. На ней не было бейджика с именем, но выглядела она как-то смутно знакомо.

Лиззи проследила, как та приняла заказ у стоявшего перед ней мужчины, низким голосом повторила его для бариста: «Булочку с кленовым сиропом и некрепкий латте макиато для Брендона», — затем вскрыла завернутый в бумажку столбик четвертаков, а мужчина перешел в очередь на получение. Все еще возясь с оберткой для мелочи, женщина закрыла кассовый аппарат и, наконец, подняла глаза:

— Что для вас, уважаемая? — Тут она широко заулыбалась, забыв сразу про обертку от «столбика»: — Лиззи Лун… Вы же Лиззи, верно?

Лиззи расправила плечи, пытаясь понять выражение лица этой женщины. Был ли в нем страх? Или, может, высокомерие? Впрочем, Лиззи решила, что для нее это не важно.

— Да, я Лиззи.

У женщины сразу потеплело лицо.

— Я уже слышала, что вы вернулись. Мне очень грустно было узнать, что ваша бабушка скончалась. Она была такой чудесной женщиной. Очень хорошим и душевным человеком.

— Простите, мне немного неловко, — произнесла Лиззи, смущенная этим нежданным проявлением доброжелательности, — мне ваше лицо показалось знакомым, но я никак не вспомню вашего имени.

— Я Джудит. Джудит Шрум. Я была постоянной покупательницей у вашей бабушки. Она всегда знала, как меня поставить на ноги. Лучше любого доктора, скажу я вам! — Джудит подалась вперед, и голос у нее опустился до шепота. — Все эти неуемные сплетники, до сих пор треплющиеся насчет тех девушек, и понятия-то не имеют, о чем говорят! Любой человек, знавший Альтею Лун — я имею в виду, кто лично был с ней знаком, — прекрасно понимал, что она вообще не способна на такое. Даже сама мать девочек это сознавала.

Лиззи тут же поймала Джудит на слове:

— Миссис Гилмэн?

— Сьюзен. Да, она самая, бедняжка. Мы с ней были подругами, хотя с тех пор, как она переехала, мы почти и не видимся. Но ее нельзя в этом винить. Ей ой как досталось. Она однажды мне сказала, что ни за что не поверит в то, что люди говорят о вашей бабушке. Что это и близко невозможно. Казалось, будто… — Джудит вдруг примолкла, когда мимо бочком прошла девица в заляпанном фартуке и в футболке с названием кофейни, державшая в руках емкость со спреем и кусок ветоши, и снова заговорила, только когда сотрудница оказалась за пределами слышимости. — Мне всегда казалось, что у нее какие-то собственные соображения насчет того, что случилось.

— А какие именно… соображения?

Джудит пожала плечами.

— Да она мне не говорила. У меня просто было такое ощущение. А потом однажды она вдруг вообще перестала обсуждать этот вопрос. Да и вообще говорить о чем бы то ни было, на самом деле. Как будто отключилась от всего мира. И опять же — я вовсе ее не виню. Хотя у меня все же была мысль: не связано ли это ее молчание с Фредом? Он, знаете, хамоватый и агрессивный тип. Мне грустно было с ней расставаться, но я все же рада, что она уехала от него подальше.

Лиззи глянула через плечо, с облегчением убедившись, что за ней никто в очередь не встал.

— А вы с ней хоть иногда видитесь?

Джудит с сожалением покачала головой.

— Нет, но иногда все же болтаем по телефону. Она живет в Пибоди. Работает парикмахером. Очень неплохо устроилась. Последний раз, когда мы с ней разговаривали, она с кем-то уже встречалась, чему я очень рада. После всего, что случилось, она заслуживает хоть какого-то счастья. Какого-то нового начала со свежими воспоминаниями.