День денег - Алексей Слаповский

Понимать было некому: мужчина с животом давно уже скрылся в подъезде.

Парфенов, всхлипывая от жалости к себе и этим глупым людям, поднялся и пошел наугад.

Через некоторое время он вышел на улицу, по которой двигались автомобили.

– Цивилизация, – сказал Парфенов и поднял руку.

Остановилась машина.

Усилие, которое требовалось сделать, казалось невероятно трудным. Но сделать его нужно. Парфенов согнулся и сказал в окно:

– На Мичурина, но расплачусь, когда приедем. Сто рублей дам.

– Кольцо – обручальное?

– Что? – не понял Парфенов.

– Кольцо на пальце – обручальное? Золотое?

– Да.

– В залог дашь, – сказал невидимый водитель. (Чтобы увидеть, надо нагнуться ниже, а это невозможно.)

– Согласен, – протянул Парфенов руку.

Человек крутил кольцо и рвал – и снял наконец.

– Спасибо, – сказал Парфенов.

– Не за что, – сказал невидимый человек, и – на газ, и – уехал.

Парфенов постоял, сокрушенно склонив голову и бормоча:

– Какие глупые люди… Что они делают с собой? Зачем?

И побрел пешком вдоль улицы. Руку уже не поднимал.

Но одна машина остановилась сама.

– Эй, мужик! Садись, подвезем! – окликнули его.

Парфенов, принимая как должное и горе, и радость (лишь бы не очень думать, чтобы не треснула голова), пошел к машине. Его взяли за руки.

– Спасибо, – сказал он.

– Пожалуйста, – ответили ему, и чей-то кулак прекратил ему жизнь.

Так показалось Парфенову. На самом деле его всего лишь ударили под дых, но он сразу же потерял сознание.

– Э, ну и хилый! – удивился мальчик в милицейской форме. – Пошарь-ка, – сказал он напарнику, – что у него там есть?

– Ничего.

– Совсем?

– Совсем.

– А костюм приличный, хоть и грязный.

– Везем в отделение?

– Ну его на хрен. Прошлый раз на депутата напоролся, шуму было…

– Все они сейчас депутаты.

– Дышит?

– Вовсю.

– Ложь его и поехали.

И второй раз очнулся Парфенов.

Ничему не удивлялся он. Ничего не знал он и не помнил на этом свете, кроме боли в голове и в животе. И помнил только еще, что есть улица Мичурина и что ему надо туда. Там – дом.

И он побрел, как раненый, держась руками за живот, пошатываясь.

Час ли прошел, два ли. Фонари зажглись.

И вдруг он вышел. Если б были силы, испытал бы счастье. А сейчас просто тупо понял: напротив почтамт. От него туда, по этой улице. Там – дом. Идти. Надо идти.

Он шел и дошел до здания цирка. Кругом было людно. Наверное, на него смотрели. От него шарахались. Смеялись. Глупые люди. Какое ему дело до их мыслей! Ему надо домой, вот и все. Только передохнуть.

Он свернул к скверу, что напротив цирка. Сел.

Вскоре рядом сели несколько.

Подростковые голоса.

Мальчики, ласково подумал Парфенов. Я почти уже дома.

– Да не бойся, не смотрит никто! – голос.

– Я не боюсь, а ты все равно встань вот так.

Руки лезут в карманы пиджака, брюк.

– Вот сволочь! Ни копейки нет.

– Алкаш!

– Пиджак снять?

– Он тебе нужен?

– А для хохмы. И штаны тоже. Вы прикройте, прикройте!

Тело Парфенова дергается – как марионетка в руках неумелого кукольника. С него снимают пиджак. Брюки. Остальное. Он голый. Но ему все равно. Лишь бы перестали дергать.

Перестали.

Вот и спасибо.

Можно идти.

И он опять пошел.

Он сохранил ум и даже хитрость!

Он не пошел по улице Чапаева, где больше людей и милиционеров. Он пошел по улице Рахова. Там людей меньше, хотя машин столько же. Но машины менее страшны. Пусть смотрят. Глупые люди. Главное – дом все ближе. С каждым шагом.

Он шел и шел, глядя в землю.

Поднял голову: дом. Его дом. Светятся окна.

Так быстро? Не прошло и часа, не прошло и дня, не прошло и вечности!

– Здравствуйте, Пал Палыч! – старушечий голос.

– Здравствуйте, – вежливо ответил он.

Его знают и уважают. Его любят.

Бесконечные ступени лестницы.

Всё. Дома.

Лицо женщины, которую он любит.

– Паша!!!

– Ничего. Поздравьте меня – я жив!

– Отец?!

– И ты дома? Это приятно. И твоя жена? Пусть уйдет, мне стыдно.

– Паша, что это?

– Это я. Мне ванну. И вина. Пожалуйста. Или умру.

Пахучая жидкость. Зубы стучат о стекло. Теплым огнем внутрь. Радуга по телу. Голова проходит, и это кажется невероятным.

Приходит ясность.

И он вдруг понимает, что голый, понимает по-настоящему.

Он понимает – всё.

И почему-то начинает сотрясаться крупной дрожью.

Его усаживают.

Дают чего-то горького. Лекарство?

Рука жены.

Он берет ее и припадает к ней губами.

Рука почему-то влажная и соленая.