Флаг над островом (сборник) - Томас Клейтон Вулф

Я решил войти через парадную дверь, хотя следить в гостиной запрещалось. Снег доходил мне до бедер, но я думал о том, как мальчишка лежит на кухонном столе, среди теста, липкого от воды и виски, словно на кухне вдруг наступила весна — а мы все это время не знали, что он тут, — и растопила верх его могилы, открыла его нам, окоченелого и голого; и кому же это придется везти его к Педерсенам и отдавать матери, раздетого, с мукой на голом заду?

2

Только спину. Зеленая клетчатая куртка. Черная вязаная шапка. Желтые перчатки. Ружье. Большой Ханс повторял это снова и снова. Надеялся, что от повторения может перемениться смысл. Поглядит на меня, покачает головой и снова повторяет.

«Он загнал их в погреб, а я убежал».

Ханс налил стакан. Он был заляпан мукой и виски.

«Он ни разу ничего не сказал».

Ханс поставил бутылку на стол, и дно ее неровно погрузилось в тесто — бутылка наклонилась тяжело, точно дурная, — повела себя как все остальное.

Больше ничего, говорит, не видел, сказал Ханс, глядя на отпечаток мальчишкиного зада в тесте. Только спину. Зеленая клетчатая куртка. Черная вязаная шапка. Желтые перчатки. Ружье.

И все?

Он молчал и молчал.

И все.

Он допил стакан и заглянул на дно.

А почему это он все цвета запомнил?

Он наклонился, расставив ноги и облокотившись на колени, а стакан держал обеими руками и покачивал, глядя, как перетекает туда и сюда по дну оставшаяся жидкость.

Как это он помнит? И не ошибся?

Думает, что помнит, устало ответил Ханс. Думает, что помнит.

Он поднял бутылку с кружком налипшего теста.

Черт. И больше ничего. Он так думает. Этого мало? — сказал Ханс.

Какой ужас, сказала мама.

Он заговаривался, сказал Ханс. Больше ни о чем не мог думать. Говорить хотел. Выговориться. Ты бы слышала, как он бормотал.

Бедный, бедный Стиви, сказала мама.

Он заговаривался?

Ну ладно, может такое присниться? — сказал Ханс.

Он, наверно, бредил. Слушай, как он мог туда попасть? Откуда он взялся? С неба упал?

Он пришел в пургу.

В том-то и дело, Ханс, — в пургу. Весь день мело. Стихло только — когда? — под вечер. В пургу пришел. Скажи, мыслимое ли это дело? А?

Мыслимое, раз пришел, сказал Ханс.

Нет, послушай. Господи. Он чужой. Раз чужой — пришел издалека. Не мог он дойти в пургу — даже если бы наши места знал.

Пришел в пургу. Вылез из земли, как выползень. Ханс пожал плечами. Пришел.

Ханс налил себе виски, не мне.

Пришел в пургу, сказал он. Как мальчишка пришел, так и он пришел. Мальчишка тоже не мог дойти, а дошел. Он здесь ведь — так? Вон он, у нас наверху. Этому-то ты веришь?

Когда мальчик пришел, вьюги не было.

Начиналась.

Это не одно и то же.

Ладно. У мальчишки было сорок пять минут, может час, пока метель не разгулялась. Этого мало. Нужно все время, а не начало только. В метель, если идешь туда, где хочешь быть, надо быть там, куда идти хочешь.

Про то и говорю. Понимаешь, Ханс? Понимаешь? Мальчик мог дойти. Он знал дорогу. Вышел раньше. Кроме того, он испугался. Мешкать не стал бы. И ему повезло. Случай такой выпал, что могло повезти. А желтым перчаткам не выпал. Ему идти было дальше. И всю дорогу — в пурге. А дороги он не знает, и пугаться было нечего — разве только метели. Никак не могло ему повезти.

Испугался, говоришь, мальчишка. Так. А чего? Ну-ка скажи.

Ханс не сводил глаз с виски, блестевшего в стакане. Он сжимал его в руках.

А желтые перчатки — он не боялся? — сказал он. Почем ты знаешь, что он не боялся чего-нибудь, кроме ветра и снега, холода, воя?

Ладно, я не знаю, но ведь могло так быть, верно? Может, мальчик и не боялся, когда пошел. Может, просто отец хотел ему всыпать, и он сбежал. Не успел оглянуться, опять завьюжило, он заблудился и, когда до наших яслей добрел, вообще уже не понимал, где что.

Ханс медленно покачал головой.

Ну конечно, — слышишь, Ханс? — мальчик испугался, что убежал. Не хочет признаться в такой глупости. И все это придумал. Он же еще маленький. Он все выдумал.

Хансу это не нравилось. Ему не хотелось верить рассказу мальчишки — мне самому не хотелось, — но если он не поверит, мальчишка его обманул. В это ему тоже не хотелось верить.

Нет, сказал он. Разве можно такое выдумать? Додуматься до такого, когда обморозился и бредишь в жару и не соображаешь, где ты и что, и с кем говоришь, — и выдумать?

Да.

Нет. Зеленое, черное, желтое: цветов таких тоже не выдумаешь. Не додумаешься засунуть отца с матерью в погреб, чтобы они там замерзли. Не выдумаешь, что он ни разу ничего не сказал, что ты его только со спины видел и во что он одет. Такое не выдумаешь, такое не приснится. Такое можно только раз увидеть, и тебя так ушибет, что и захочешь — не забудешь. Тебя заберет, пристанет, как репьи — как репьи, когда ты занят делом и хочешь стряхнуть их, а они не стряхиваются, только на другой бок ложатся, и не успеешь моргнуть глазом, как ты уже не делом занят, а обираешь с себя репьи. Я знаю. Ко мне так же приставало. Со всеми так бывает. И скоро устаешь их отдирать. Просто репьи бы — еще полбеды; а тут не репьи. Не репьи. Мальчишка что-то увидел, и его это ушибло, так ушибло, что, пока бежал сюда, ничего кругом не видел. Кроме этого. Так ушибло, что он делать ничего не мог — только лопотал об этом. Его ушибло. Такого, Йорге, не выдумаешь. Нет. Он пришел в метель, как мальчишка. Его туда не звали. Но он пришел. Не знаю, как, зачем и когда, но, наверно, вчера, в метель. К Педерсенам пришел, когда метель кончалась или только что кончилась. Пришел туда, затолкал их в погреб мерзнуть — и, верно, знал зачем.

У тебя тесто снизу прилипло к папиной бутылке.

Ничего умнее я сказать не мог. Похоже, что так и было, как говорил Ханс. Похоже — но не могло так быть. Никак не могло. Так или не так, но мальчишка Педерсенов