Снег на кедрах - Дэвид Гутерсон

— Привет! Ну и контрольная! Как написала?

— Даже не знаю — учила, но недоучила.

— А сочинение? Которое Спарлинг задавал?

— Написала где-то страницу.

— Я тоже. Ну, может, чуть больше.

После чего хватал учебники и выходил из класса с Шериданом Ноулзом, Доном Хойтом или Дэнни Хорбачом.

На фестивале клубники в 41-м Исмаил смотрел, как мэр Эмити-Харбор короновал принцессой Хацуэ. Он возложил ей на голову венок и перекинул через левое плечо перевязь. Хацуэ вместе с четырьмя другими девушками прошла сквозь толпу, разбрасывая конфеты с клубничной начинкой для детей. Отец Исмаила — владелец, издатель, редактор, главный журналист, фотограф и наборщик газеты «Сан-Пьедро ревью» — был особенно заинтересован в этом мероприятии. Из года в год на первой странице газеты публиковалась статья, завершавшаяся портретом коронованной красавицы и искренними признаниями выбравшихся на пикник семейств («Молтоны с Охранного мыса в восторге от фестиваля клубники, прошедшего в субботу»), а также редакционной статьей или стандартной по содержанию заметкой, выражавшей благодарность местным устроителям торжества («…Эду Бэйли, Луи Дункирку и Карлу Хайнэ-старшему, без которых не состоялся бы фестиваль и…»). Артур расхаживал среди празднующих в галстуке-бабочке и подтяжках, низко надвинув на лоб шляпу с круглой плоской тульей и загнутыми кверху полями; на шее его был толстый кожаный ремень с огромным фотоаппаратом. Пока отец фотографировал Хацуэ, Исмаил стоял рядом; улучив момент, когда тот посмотрел в объектив, Исмаил подмигнул Хацуэ, и она едва заметно улыбнулась.

— Соседка наша, — похвалился тогда отец. — Южному пляжу есть чем гордиться.

В тот день Исмаил был с отцом: сначала они перетягивали канат, потом играли в «трехногий забег».[28]Платформы, убранные к фестивалю папоротником, цинниями и незабудками, с принцессой и королевским двором, увитые вишневыми и еловыми ветками на опорах, проплывали как корабли перед оценивающими взглядами членов судейского комитета, включавшего мэра, председателя торговой палаты, начальника пожарной службы и Артура Чэмберса. И снова Исмаил стоял рядом с отцом, а Хацуэ проплывала мимо и, величественно поводя скипетром из гофрированной бумаги, приветствовала зрителей. Исмаил помахал ей и засмеялся.

Наступил сентябрь; они перешли в последний, выпускной класс. Все вокруг замерло, окрасилось в серые тона. Отдыхающие, приезжавшие на лето, снова вернулись в город; низко нависали облака, по ночам опускался туман, во впадинах между холмами тянулась легкая дымка, дороги развезло. Пляжи опустели, среди скал остались лежать пустые раковины, в безлюдных магазинах воцарилась тягостная тишина. К октябрю Сан-Пьедро сбросил маску разбитного гуляки и предстал оцепенелым, вгоняющим в сон лежебокой, чья зимняя постель застелена влажным зеленым мхом. Машины месили грязь вперемешку с гравием, двигаясь со скоростью двадцать-тридцать миль в час, похожие на медлительных жуков под нависавшими ветвями деревьев. От приезжих из Сиэтла остались лишь воспоминания и суммы на сберегательных счетах. Огонь в очагах был разведен, топливо запасено, книги с чердаков принесены, а одеяла заштопаны. Сточные канавы заполнились ржавыми сосновыми иглами и ольховыми листьями, источавшими резкий запах; в водосточные трубы устремились зимние дожди.

Одним осенним днем Хацуэ рассказала Исмаилу об уроках госпожи Сигэмура, о тех наставлениях, которые японка дала ей, тринадцатилетней девочке, — выйти замуж за молодого человека своего крута, за японца из хорошей семьи. Хацуэ снова призналась, что ей мучительно сознавать свой обман. Эта тайная жизнь, которую она скрывает от родителей и сестер, наводит на мысли о предательстве, ужасном предательстве, другого слова и не подобрать. Снаружи капли дождя просачивались через шатер кедровых ветвей и падали на заросли плюща, покрывавшего землю. Хацуэ сидела, прижавшись щекой к коленкам, и выглядывала в щель дупла; ее волосы были заплетены в косу, спускавшуюся по спине.

— В этом нет ничего ужасного, — убеждал ее Исмаил. — Глупости какие! С чего ты взяла? Это мир ужасен, Хацуэ, — прибавил он. — Не стоит забивать себе голову.

— Все не так просто, Исмаил, — возразила Хацуэ. — Я каждый день лгу своим. Иногда мне кажется, что еще немного и я сойду с ума. Иногда мне кажется, что так не может больше продолжаться.

Потом они лежали рядом на мхе, заведя руки за голову, глядя вверх на потемневшую древесину кедра.

— Так не может больше продолжаться, — прошептала Хацуэ. — Неужели ты никогда не задумывался об этом?

— Да, ты права, — согласился Исмаил.

— Как же нам быть?

— Не знаю, — ответил Исмаил. — Похоже, ответа нет.

— Ходят слухи, — сказала Хацуэ, — что один рыбак видел немецкую подлодку совсем рядом с островом. Подлодку с перископом; он шел за ней с полмили. Как думаешь, это правда?

— Нет, — успокоил ее Исмаил. — Байки, да и только. Люди боятся, вот и верят всяким россказням. Это всего лишь страх, ничего больше. Просто всем страшно.

— Мне тоже страшно, — призналась Хацуэ. — Сейчас всем страшно.

— Меня призывают, — сказал Исмаил. — Ничего не поделаешь, придется идти.

Они сидели внутри кедра и думали о войне, но она все же казалась слишком далекой. Здесь, в дупле дерева, она не тревожила их; им казалось, что они невероятно счастливы, живя тайной жизнью. Поглощенные друг другом, жаром тел, смешением запахов, сплетением рук и ног, они были защищены от правды жизни. И все же по ночам Исмаил иногда не мог заснуть, потому что в мире шла война. Тогда он в мыслях устремлялся к Хацуэ и думал о ней до тех пор, пока не начинал дремать; тогда война отступала, чтобы потом разлиться ужасом в его снах.