Аня из Инглсайда - Люси Мод Монтгомери

Инглсайдской детворе не везло на домашних животных. Вертлявый, кудрявый, черный щенок, которого папа однажды привез домой из Шарлоттауна, просто вышел во двор на следующей неделе и бесследно исчез. Больше его не видели и ничего о нем не слышали, и, хотя ходили слухи, что кто-то видел, как какой-то матрос из Харбор-Хеда вел маленькую черную собачку на свой корабль накануне отплытия, судьба щенка оставалась одной из глубоких и мрачных неразгаданных тайн в инглсайдских хрониках. Уолтер перенес эту утрату тяжелее, чем Джем, еще не совсем забывший свои страдания, связанные со смертью Джипа, и твердо решивший никогда больше не позволить себе полюбить слишком горячо ни одну собаку. Затем Тигр Том, который жил на скотном дворе и которого никогда не пускали в дом по причине его воровских наклонностей, но, несмотря на это, постоянно ласкали и баловали, был найден застывшим и окоченевшим на полу скотного двора и позднее похоронен с размахом и помпой в ложбине. И наконец, Бан, кролик, купленный Джемом за четвертак у Джо Рассела, заболел и умер. Быть может, его смерть была ускорена патентованным лекарством, которое Джем дал ему, а быть может, и нет. Дать ему это лекарство посоветовал Джо, а Джо, должно быть, разбирался в этих вопросах. Но все же у Джема оставалось такое чувство, будто он собственными руками убил Бана.

— Неужели на Инглсайде лежит проклятие? — мрачно спросил он, когда Бана похоронили в ложбине рядом с Тигром Томом. Уолтер написал эпитафию, и целую неделю он, Джем и близнецы носили на руке траурную повязку из черной ленты, к превеликому ужасу Сюзан, считавшей это кощунством. Сама она не слишком тяжело переживала смерть Бана — однажды он забрался в ее заботливо ухоженный огород и произвел там ужасные опустошения. Еще меньшее одобрение встретило у нее появление в подвале двух жаб, которых принес и посадил туда Уолтер. Вечером она сумела выгнать во двор одну из них, но найти другую так и не удалось, а Уолтер лежал в постели без сна и думал тревожные думы. «Может быть, это были муж и жена. Может быть, каждый из них чувствует себя одиноким и несчастным теперь, когда их разлучили. Та, которую Сюзан выпустила, была поменьше, так что, наверное, это была жена, и, может быть, она теперь испугана до смерти — совсем одна в этом большом дворе без всякой защиты… как вдова».

Мысль о горькой вдовьей доле показалась Уолтеру невыносимой. Он тихонько вылез из постели и пробрался в подвал, чтобы отыскать жабу-мужа, но сумел лишь опрокинуть гору старых кастрюль и сковород, разлетевшихся в разные стороны с грохотом, который мог бы разбудить даже мертвеца. Разбудил он, однако, только Сюзан, которая спустилась в подвал, держа в руке свечу. В отблесках дрожащего пламени на ее худом лице появлялись и исчезали причудливые тени.

— Уолтер! Что, скажи на милость, ты тут делаешь?

— Сюзан, я должен найти ту жабу! — воскликнул Уолтер с отчаянием в голосе. — Сюзан, вы только представьте, как вы чувствовали бы себя без вашего мужа, если бы он у вас был!

— Да о чем ты говоришь? — спросила Сюзан, имевшая все основания чувствовать себя заинтригованной.

В этот момент жаба-муж, очевидно уже считая себя — после того как на месте событий появилась Сюзан — окончательно погибшим, выскочил из-за бочонка с маринованным укропом. Уолтер бросился вперед и схватил беднягу, а затем выпустил его за окно, где, как можно было надеяться, он воссоединится со своей предполагаемой возлюбленной и впредь всегда будет жить счастливо.

— Тебе не следовало приносить этих жаб в подвал, — строго сказала Сюзан. — Чем бы они там стали питаться?

— Разумеется, я стал бы ловить для них насекомых, — возразил обиженный Уолтер, — Я хотел изучать их.

— Да с ними просто никакого сладу нет, —простонала Сюзан, поднимаясь по лестнице следом за негодующим юным Блайтом. И она имела в виду не жаб.

Больше повезло им с малиновкой. Они нашли ее, почти совсем птенца, на своем пороге после июньской ночной грозы с сильным ветром и дождем. У нее была серая спинка, пестрая грудка и живые, блестящие глазки, и с первой минуты она, казалось, прониклась полным доверием ко всем обитателям Инглсайда, не исключая Заморыша, который никогда не пытался обидеть ее, даже тогда, когда Петушок Робин — так назвали малиновку — дерзко подскакивал к кошачьей миске и угощался, не стесняясь. Сначала они кормили Робина червяками, и у него был такой аппетит, что Ширли проводил почти все время за тем, что выкапывал их из земли, а затем складывал в жестянки, которые расставлял по всему дому. Червяки вызывали отвращение у Сюзан, но она вынесла бы и не такое ради Робина, бесстрашно садившегося на ее загрубевший от работы палец и щебетавшего под самым ее носом. Сюзан прониклась немалым расположением к Робину и сочла тот факт, что его грудка начинает становиться рыжевато-красной, заслуживающим упоминания в письме к Ребекке Дью.

«Умоляю вас, мисс Дью, дорогая, не подумайте, будто я впадаю в детство, — писала она. — Вероятно, это очень глупо — так любить обыкновенную птичку, но человеческое сердце имеет свои слабости. Он не заперт в клетку, как какая-нибудь канарейка, — такого я никогда не смогла бы вынести, мисс Дью, дорогая, — а порхает где ему вздумается в доме и в саду и спит на веточке над деревянной платформой, которую Уолтер укрепил на яблоне, чтобы учить там уроки — прямо перед окном Риллы. Однажды, когда они взяли его в ложбину, он улетел, но к вечеру вернулся, к их огромной радости и, должна добавить со всей откровенностью, к моей собственной».