Все к лучшему - Джонатан Троппер

Норм добродушно улыбается, и его идеальные белые зубы ослепительно блестят, как в рекламе зубной пасты. «Зубы и ботинки, — любил повторять он. — Зубы и ботинки. Если придешь на встречу с плохими зубами или в нечищеной обуви, считай, проиграл: еще ни слова не сказал, а уже произвел плохое впечатление». Щеки Норма покрывает двухдневная щетина, которая явно белее кольца нечесаных волос вокруг его блестящей лысеющей макушки. Он отрастил эти несколько оставшихся прядей до смешного длинными и теперь смахивает на Джека Николсона, который играет Бена Франклина — если задуматься, не самая плохая роль. Несмотря на внушительное пузо, Норм кажется худее и ниже ростом, чем я его помню. Впрочем, у меня нет его фотографий.

— Я слышал, ты собрался жениться, — замечает он. — Говорят, она красавица.

Не знаю, от кого он мог об этом услышать, но переспрашивать не хочу: нечего его радовать.

— Это правда, — подтверждаю я.

— Послушай, — продолжает Норм, — можно мне войти?

— Зачем? — удивляюсь я.

Улыбка сползает с его лица.

— Я хотел бы с тобой поговорить.

— Я опаздываю на работу.

— Ты получил мои сообщения?

— Конечно.

С тех пор как рухнули башни-близнецы, Норм время от времени звонит и оставляет длинные бессвязные сообщения о том, что трагедия заставила его задуматься о главном и нам нужно встретиться и поговорить. Счесть гибель трех с лишним тысяч людей благоприятной возможностью — вполне в его духе. Я давно привык сбрасывать его звонки.

— Я прекрасно понимаю, почему ты не перезваниваешь, но я пришел, чтобы во всем разобраться. Я знаю, что не раз подводил вас. Конечно, я был паршивым отцом. Но я хотел лично сказать тебе, что больше не пью. Вот уже девяносто дней…

— Так ты теперь алкоголик? — скептически уточняю я.

— Да, — с заученным смирением подтверждает отец. — И собираюсь сделать девятый шаг из двенадцати: загладить вину.

— Отлично придумано, — я не могу удержаться от сарказма, — теракт не сработал, но кто же откажет алкоголику, вставшему на путь исправления, верно? Браво, Норм.

— Конечно, ты имеешь полное право не верить мне.

— Да неужели?

Он вздыхает.

— Послушай, я с раннего утра на ногах. Можно мне войти и хотя бы выпить стакан воды?

Я вглядываюсь в отца, стараюсь на мгновение забыть о своих проблемах и увидеть его таким, каков он есть, и вижу перед собой лишь шестидесятилетнего афериста в поношенном мятом костюме, явно на мели, которому хватило ума явиться ко мне давить на жалость, щеголяя вставшим от виагры членом. Выглядит Норм неряшливым, одряхлевшим, и внезапно меня охватывает грусть и жалость. Я ненавижу себя за это, но все равно пускаю его внутрь, и он ждет в гостиной, пока я принесу стакан воды.

— Отличный дом, — с уважением произносит он. — Твой или снимаешь? Ничего, что я спрашиваю?

— Джеда, — отвечаю я, протягивая ему стакан. Отец в несколько глотков выпивает воду, рукавом вытирает мокрые губы и возвращает мне стакан.

— Ты почувствовал землетрясение этой ночью? — спрашивает он.

— Разумеется.

— Знаешь, в древности у некоторых народов считалось, что землетрясения — повод задуматься о жизни: дескать, боги встряхивают судьбы, чтобы дать людям возможность изменить ход событий. — Отец бросает на меня многозначительный взгляд.

— А боги, может, просто трахали тринадцатилетнюю девственницу, которую им накануне принесли в жертву, — предполагаю я.

— Послушай, Зак, — с жалкой улыбкой говорит Норм, — я прошу у тебя всего полчаса, ну, час максимум. Я понимаю, что ты злишься на меня и что я это заслужил, но я все-таки твой отец, и другого у тебя не будет, нравится тебе это или нет.

У меня нет времени на эту белиберду. Я по-прежнему думаю о крови в моче, гадая, что с этим делать.

— Мне пора на работу, — отвечаю я.

Норм бросает на меня пристальный взгляд и медленно кивает.

— Ладно, — соглашается он. — Я не вовремя. — Отец выуживает из кармана согнутую визитку и протягивает мне. Безработный с визиткой — на редкость жалкое зрелище. — Это мой сотовый, — поясняет Норм. — Через несколько дней я еду во Флориду. Знакомый позвал заведовать его магазином спорттоваров. Но сперва я заехал сюда, потому что это важно. Пожалуйста, Зак, позвони мне. Я живу у друзей. И если понадобится, задержусь на пару деньков.

— Я подумаю, — обещаю я и провожаю его до дверей.

— Пожалуй, это все, на что я, искренне и по совести, могу рассчитывать, — торжественно заявляет отец.

За эти годы у него появилась странная цветистая манера говорить. Ему кажется, что пышные выражения, которыми он ошибочно и не к месту пересыпает речь, помогают ему выглядеть человеком образованным, а не плохим продавцом, заговаривающим зубы покупателю. Отец протягивает мне руку, и я пожимаю ее. Не сказать, чтобы мне этого очень хотелось, но что еще делать, когда тебе протягивают руку?

— Рад был повидаться, Зак. Ты потрясающе выглядишь, просто замечательно.

«Я ссу кровью», — думаю я, но вслух лишь холодно благодарю его.

Отец расплывается в улыбке, словно одержал маленькую победу.

— Ну а у мамы как дела? — интересуется он.

Я отвечаю, что это его не касается. Не потому, что меня задел его вопрос: мне лишь хотелось посмотреть, удастся ли стереть с его лица эту торжествующую ухмылку.

Удалось.

В детстве, проснувшись среди ночи от кошмара и перепугавшись, что остался один дома, я бежал в спальню к родителям, всегда к папиной стороне кровати. Его сильные руки поднимали меня, обнимали, и я лежал, прижавшись к нему головой, слушая, как бьется сердце в его мягкой мясистой груди. Отец гладил меня по спине, расправляя пижамку, прилипшую к моему маленькому, покрытому испариной телу. А когда мое прерывистое дыхание выравнивалось и становилось глубже, папа пел мне глухим и хриплым спросонья голосом:

Спи сладко, малыш, баю-бай

Я чутко твой сон стерегу

И месяц, и звезды, и я

И старая песня моя

Исполнят любую мечту.

Невозможно ненавидеть того, кто пел тебе колыбельную, верно? Того, кто тебя убаюкивал и успокаивал. Можно злиться, что он тебя бросил, но в глубине души все равно не перестаешь любить его за то, что в те жуткие ночи прибегал и прятался к нему под бочок, где не страшны никакие кошмары, — единственное место, где получалось заснуть, чувствуя себя, пусть ненадолго, но в абсолютной безопасности.