Девушка и призрак - Софи Кинселла

— Лapa, — нетерпеливо машет дядюшка, — ты рассчитываешь, что я познакомлю тебя с начальницей отдела кадров и скажу: «Вот моя племянница, дай ей шанс»?

Я впадаю в эйфорию. Моя ставка выиграла!

— Это было бы здорово, дядя Билл! — выдавливаю я, с трудом сохраняя спокойствие. — Я не ударю в грязь лицом, буду пахать двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, я так благодарна…

— Не будешь, — перебивает он. — Потому что этого не будет. Ты не сможешь уважать себя.

— Что-т-то? — От неожиданности я начинаю заикаться.

— Я сказал «нет», — сверкает он белоснежными зубами. — И все из любви к тебе, Лара. Если ты всего достигнешь сама, то почувствуешь себя совершенно новым человеком. Человеком, который заслужил успех.

— Понятно, — проглатываю я унижение. — Но я хочу заслужить успех. Я готова упорно работать. Я просто надеялась, что…

— Когда-то я начал с двух монеток, теперь твоя очередь. Верь в себя. Верь в свою мечту. Держи.

О нет. Только не это. Он лезет в карман и протягивает мне два десятипенсовика.

— Это твои две монетки. — Дядюшка одаривает меня глубоким проникновенным взглядом, который знаком мне по телерекламе. — Закрой глаза. Сосредоточься. Поверь в себя. Скажи: «Вот мое начало».

— Вот мое начало, — раболепно мямлю я. — Спасибо.

Дядя Билл кивает и возвращается к телефонному разговору:

— Извини, Паола.

Сгорая от стыда, я удаляюсь. Вот уж воспользовалась возможностью. Вот уж наладила контакты. Поскорее бы пережить эти идиотские похороны и вернуться домой.

Обогнув здание похоронного центра, сквозь стеклянные двери прохожу в холл. Там обитые бархатом стулья, на стенах репродукции с бесконечными голубями, а в воздухе явный недостаток кислорода. И ни души.

Вдруг из-за белесой двери доносится пение. Вот влипла. Уже началось. Пока я налаживала деловые контакты. Торопливо открываю дверь и оказываюсь в набитом людьми зале. Протискиваюсь в первые ряды и скромно присаживаюсь на краешек скамейки.

Не так-то просто отыскать родителей среди всей этой уймы народа. А цветов-то сколько! У стен повсюду белые и кремовые цветочные композиции. Где-то впереди женщина поет «Pie Jesu»,[1]но передо мной столько людей, что я ее не вижу. Несколько человек рядом шмыгают носом, а у одной девицы слезы так и текут ручьем. Я чувствую себя немного не в своей тарелке. Все эти люди пришли сюда из-за моей двоюродной бабушки, а я ее никогда в глаза не видела.

И даже не подумала о цветах! Наверное, стоило отправить открытку или что-то в этом роде. Надеюсь, хоть мама с папой все сделали как надо.

Музыка такая чудесная, а атмосфера столь проникновенная, что я поневоле роняю несколько слезинок. Сидящая рядом со мной пожилая леди в черной бархатной шляпке замечает это и сочувственно шепчет:

— У вас есть платок, дорогая?

— Нет, — признаюсь я, и она немедленно лезет в большую старомодную лакированную сумку.

В ноздри ударяет запах камфары, мне удается разглядеть несколько пар очков, коробку мятных пастилок, упаковку шпилек, коробку с надписью «тесьма» и полпакета чайных бисквитов.

— Всегда следует брать платок на похороны. — Она протягивает мне упаковку.

— Спасибо, — всхлипываю я, доставая один. — Это так мило с вашей стороны. Кстати, я внучатая племянница.

Она понимающе кивает:

— Должно быть, вам очень тяжело сейчас. Это такая потеря для всей семьи.

— Да-да… Конечно… — Я нервно комкаю платок, не могу же я сказать правду.

Честно признаться, никому нет до этого дела, а дядюшка Билл до сих пор болтает снаружи по своему смартфону. В конце концов я замечаю:

— Мы все должны поддерживать друг друга в этот тяжелый час.

— Точно. — Пожилая леди печально кивает, будто я изрекла вселенскую мудрость, а не прописную истину с открытки «Холлмарк», и сжимает мне руку.

— Мы все должны поддерживать друг друга. Я буду счастлива поговорить, дорогая, в любое время, когда захотите. Для меня большая честь познакомиться с кем-то из родственников Берта.

— Спасибо, — отвечаю я на автомате, потом до меня доходит…

Берт? Вряд ли мою бабушку звали Бертом, точнее, я совершенно уверена, что ее не звали Бертом. Ее звали Сэди.

— Знаете, вы так на него похожи… — Женщина изучает мое лицо.

Черт возьми, я ошиблась дверью!

— Взять, к примеру, лоб. И у вас его нос. Вам когда-нибудь говорили это, дорогая?

— Ну-у-у, пару раз, — мямлю я обескураженно. — Простите, я должна… Э-э-э… Спасибо большое за платок… — и я поспешно пячусь назад, к двери.

— Это внучатая племянница Берта, — слышу я вдали голос пожилой леди. — Она так расстроена, бедняжка.

Я стремительно протискиваюсь к выходу, выскакиваю в холл и чуть ли не падаю в объятия родителей. Они стоят рядом с женщиной в темном костюме с густыми седыми волосами и пачкой буклетов в руке.

— Лapa! Где ты пропадала? — Мама озадаченно смотрит на дверь. — Что ты там делала?

— Вы были на похоронах мистера Кокса? — интересуется седовласая.

— Я заблудилась, — оправдываюсь я. — Не знала, куда идти. Вам следовало бы вешать таблички над дверью.

Женщина молча указывает на набранную пластиковыми буквами надпись на двери: «Бертрам Кокс. 13.30». Проклятье. И как я не заметила?

— В любом случае, — я пытаюсь сохранить остатки достоинства, — пойдемте. Надо занять место.