Солнце внутри - Маргарита Зверева

– Шкаф, с которого ты учился летать, – снова подмигнул врач, и мне отчаянно захотелось запустить ему чем-нибудь в лоб. – Как этот… Как вы сказали? – обратился он к маме.

– Как Питер Пен, – выпалила она и опять настойчиво сверкнула мне глазами.

Я и так все прекрасно понимал, но то, что она приплела в эту историю такую поэтическую деталь, меня почему-то особенно покоробило.

– И стульев сторонись, – не мог угомониться врач. – Ты вообще помнишь, что твой полет закончился не очень-то мягким приземлением на стуле?

– Стул я помню, шкаф – нет, – сказал я угрюмо в стенку, и мамино напряжение передалось даже моему телу.

Но я и тогда не был глупым. Я был маленьким, но отнюдь не тупым и даже не наивным. Хотя, наверное, это можно сказать практически обо всех детях. Вполне вероятно, что они – просто мастерские актеры, которыми были вынуждены стать по вине самих взрослых. Теперь мне уже трудно судить, потому что я слишком отдалился от детства. Но моя память работает отменно и четко, как швейцарские часы. Часы, которые не смог сломать даже Барон. Но я забегаю вперед…

Тогда, в той палате, я не пытался переосмыслить прошлое и уж точно не думал о будущем. Я был весь в этих блеклых стенах, в этих накрахмаленных простынях, в этой боли и еще больше возросшей отчужденности. Но я не оценивал эти ощущения. Я просто принимал их как погоду и делал то, что надо было делать.

– Собирайся, – сухо скомандовала мама, провожая спину врача тоскливым взглядом. – Тебе помочь?

Я осторожно протянул руку к вещам, висящим на спинке стула. Боль немного отступала, заржавевшие за ночь мышцы потихоньку расхаживались.

– Просто дай мне одежду, – попросил я и добавил в ответ на мамино вызывающее бездействие: – Пожалуйста.

Глубоко вздохнув, она выполнила мою просьбу и потерла веки.

– Ты не думай только, что тебе одному тяжело, хорошо? – сказала она уставшим голосом.

– Не думаю, – подтвердил я покорно.

– Нет, серьезно, – вскинула мама голову и сморгнула пару слезинок. – Ты можешь себе представить, каково мне сейчас? Школа, соседи, врачи… Всем надо что-то объяснять. Как будто так сложно хоть раз просто оставить меня в покое!

– Мама…

– Вот! Всем постоянно что-то надо от меня! Эльвира, а что случилось? Эльвира, а где Адам? Эльвира…

– Мама, я застрял, – выдохнул я из-под ночнушки, которую так и не смог стянуть через голову.

– Ой, – спохватилась мама и быстро сдернула ее с меня.

Я опустил руки и почувствовал, что наэлектризованные волосы встали дыбом. Мама посмотрела на меня и наконец улыбнулась более-менее искренне.

– Ты выглядишь как птенец, вывалившийся из гнезда, – посмеялась она и провела ладонью по моей голове.

– Спасибо, – криво улыбнулся я в ответ.

Мама аккуратно сложила больничную ночнушку на коленях и грустно погладила ее.

– Прости, Дася, – проговорила она наконец тихо.

От удивления я перестал дышать. Мама кивнула пару раз сама себе и повторила:

– Прости…

Она явно собиралась продолжить мысль, но не смогла с непривычки. Мне же этого было более чем достаточно. Это было гораздо больше, чем я ожидал. Что было, конечно, не особо сложно, потому что не ожидал я вообще ничего. Но тогда мне показалось, что я стою на пороге какой-то новой жизни. Я готов был броситься маме на шею, зацеловать ее, но сдержали ноющие кости.

– Мир? – осторожно предложила мама.

– Мир! – засиял я.

– Тогда идем домой?

– Идем!

Совместными усилиями мы натянули на меня одежду и собрали немногочисленное имущество с тумбочки.

– Барон! – спохватился вдруг я.

– Что-что? – не поняла мама.

– Моего соседа больше нет!

– А, этот старик, – посмотрела мама на пустующую койку. – Слышала, как медсестры ругались сегодня утром, что он просто взял и пропал ночью. Просто ушел, и все! И как он пробрался мимо охраны?

Будучи немного знакомым с особенностями характера Барона, я нисколько не удивился такому повороту, но тем не менее немного расстроился. Я сам не знал, как представлял наше прощание, но, по крайней мере, мне казалось, что оно должно состояться – в той или иной форме. Я досадливо пожал плечами и перевел взгляд к окну. На подоконнике лежала муха, топорщась сухими лапками вверх. В груди что-то остро сжалось, и в глазах защипало.

– Доктор! – воскликнула вдруг мама и вскочила. – Подождите!

По пути к коридору она коротко обернулась.

– Давай выходи, я стою тут…

И я остался один в палате. Один с мертвой мухой. Я аккуратно спустился с кровати и встал на ватные ноги. До подоконника было всего два шага, но проделать их оказалось нелегко. И дело было не только в моем плачевном состоянии, но и в стене, отталкивающей меня от неподвижного тельца. В той тайне, покрывающей колоколом опустошенное тело. Тайне, физическое присутствие которой разучились ощущать взрослые, но которая видима каждому ребенку. Смерть была страшной и могучей, как черная река. Но то, что в нее нырнула муха, вовсе не означало, что когда-нибудь и мне придется в нее окунуться.

Проткнув тайну пальцем, я коснулся мертвого тельца. Муха была пустая и сухая, как солома. Я поежился и отпрянул. Пора было идти. Я решительно отвернулся от окна и бросил последний взгляд на свою койку. Мятая простыня, сбитая подушка… Я вздрогнул. Из-под подушки выглядывала довольно толстая серебряная цепочка, которой там раньше совершенно точно не было.

Похолодевшими от волнения пальцами я взял ее и вытянул часы. Те самые, которыми Барон гипнотизировал меня накануне. В моих руках они казались более крупными и неуместными, словно прилетевшими сюда из прошедших времен, и только глубокий холод серебра свидетельствовал о том, что они были не галлюцинацией. Я провел большим пальцем по резьбе на крышке и нажал на маленькую кнопочку на верхней стороне. Часы открылись и выплюнули сложенную в несколько раз бумажку, которую я подхватил свободной ладонью. Я уже хотел вновь захлопнуть часы, чтобы поскорее прочитать послание, но тут что-то необычное на циферблате привлекло мой взгляд. Нахмурившись, я поднес часы ближе к лицу. В лучах света засверкали кристаллики пыли, и я чихнул. Шмыгнув носом, я еще раз всмотрелся в циферблат.

Нет, мне не померещилось. Вместо двух или трех стрелок на этих часах было девять. Я быстро пересчитал их несколько раз подряд, чтобы не ошибиться, сам не понимая, почему их точное количество так важно. Девять. Девять. Да, девять. Они были разбросаны более-менее равномерным веером и не двигались. Для верности я поднес их к уху. Часы стояли.

– Адам!

Я вздрогнул и чуть не выронил новообретенное сокровище, но все же сумел удержать часы, поскорее захлопнул их и сунул украдкой в карман вместе с бумажкой. Мама стояла в дверях с нетерпеливо протянутой ко мне рукой.