Удушье - Чак Паланик

Отхлебнула свой травяной чай, поставила чашечку обратно на блюдце и продолжила:

— Мои ноздри будут очень признательны, если на тебе не будет никакого одеколона, лосьона или дезодоранта с сильным запахом, потому что я очень чувствительна.

У этих голодных баб-сексоголичек такая высокая толерантность. Они просто не могут не дать. Они просто не могут остановиться, чем бы позорным всё не оборачивалось.

Боже, как я люблю взаимную зависимость.

В забегаловке Гвен поднимает на колени сумочку и роется внутри.

— Вот, — объявляет она, разворачивая ксерокопию списка подробностей, которыми она хочет дополнить дело. Вверху списка сказано:

«Изнасилование — дело власти. Это не романтика. Не надо заниматься со мной любовью. Не надо целовать меня в губы. Не рассчитывай на зажимания после акта. Не проси сходить в мой туалет».

Этим вечером понедельника, в её спальне, прижимаясь ко мне голой, она просит:

— Ударь меня, — говорит. — Только не слишком сильно и не слишком легко. Ударь с такой силой, чтобы я кончила.

Одной из рук я держу её руку заведенной за спину. Она трётся по мне задницей, и у неё резкое загорелое тельце, не считая лица, сильно бледного и навощённого от избытка увлажнителя. В зеркальной двери шкафа мне видно её спереди, с моей рожей, заглядывающей ей через плечо. Её волосы и пот скапливаются в щели между её спиной и прижавшейся к ней моей грудью. Кожа её пахнет горячим пластиком от солярия. В другой руке у меня нож, поэтому интересуюсь — она хочет, чтобы я ударил её ножом?

— Нет, — возражает она. — Это называется колоть. Бить кого-то ножом называется колоть, — говорит. — Положи нож и давай просто ладонью.

Ну, и я пытаюсь выкинуть нож.

А Гвен останавливает:

— На кровать — нельзя.

Ну и я бросаю нож на комод, и поднимаю руку, готовя шлепок. Со спины это делать очень неудобно.

А она предупреждает:

— Только не по лицу.

Ну, опускаю руку пониже.

А она говорит:

— И не бей по груди, если не собираешься вызвать у меня комки.

См. также: Пузырный мастит.

Предлагает:

— Как насчёт того, что ты возьмёшь и ударишь меня по заднице?

А я спрашиваю — как насчёт того, что она возьмёт и заткнётся, и даст мне насиловать её как я хочу.

А Гвен отвечает:

— Если ты так относишься, то можешь смело вытаскивать свой мелкий член и проваливать домой.

Поскольку она только что вышла из ванной, шерсть у неё мягкая и пушистая, а не приглажена так, как когда первый раз стаскиваешь с женщины нижнее бельё. Моя свободная рука пробирается у неё между ног, а она наощупь ненастоящая: резиновая и пластиковая. Слишком гладкая. Немного скользкая.

Спрашиваю:

— Что с твоим влагалищем?

Гвен смотрит на себя вниз и отзывается:

— Что? — говорит. — Ах, это. «Фемидом», женский презерватив. Это так торчат края. Я же не хочу, чтобы ты меня чем-нибудь заразил.

Моё личное мнение, говорю, но мне казалось, что изнасилование — штука более спонтанная, ну, вроде — преступление страсти.

— Это показывает, что ты ни хрена не знаешь, как надо насиловать, — отвечает она. — Хороший насильник тщательно планирует своё преступление. Он выполняет каждую мелочь, как ритуал. Всё должно выйти почти как религиозная церемония.

То, что здесь происходит, утверждает Гвен — священно.

В забегаловке при книжном магазинчике, она передала мне листок с ксерокопией и спросила:

— Ты согласишься на все эти условия?

Листок заявлял — "Не спрашивай, где я работаю.

Не спрашивай, больно ли мне.

Не кури в моём доме.

Не рассчитывай остаться на ночь".

Листок гласит — «Надёжное слово — ПУДЕЛЬ».

Спрашиваю — что значит «надёжное слово»?

— Если обстановка слишком накалится, или перестанет нравиться кому-то из нас — говоришь «пудель», и дело прекращается.

Спрашиваю — кончать-то хоть можно?

— Если оно для тебя так уж важно, — отвечает она.

Тогда говорю — ладно, где расписаться?

Все эти жалкие бабы-сексоголички. Как они, чёрт их дери, любят хер.

Без одежды она выглядит немного костлявой. Кожа у неё горячая и мокрая наощупь, будто при желании можно выжать мыльную воду. Ноги у неё такие тонкие, что не соприкасаются до самой задницы. Её маленькие плоские груди словно обтягивают грудную клетку. Всё ещё держу её руку завёрнутой за спину, разглядываю нас в зеркальную дверцу шкафа, — а у неё длинная шея и покатые плечи, в форме винной бутылки.

— Хватит, пожалуйста, — просит она. — Мне больно. Пожалуйста, я отдам тебе деньги.

Спрашиваю — сколько?

— Хватит, пожалуйста, — повторяет она. — Или я закричу.

Тут я бросаю её руку и отступаю.

— Не кричи, — прошу. — Только не кричи.

Гвен вздыхает, потом тянется и толкает меня в грудь.

— Придурок! — орёт она. — Я не говорила «пудель».

Прямо сексуальный эквивалент «Я в домике».

Она снова впутывается в мою хватку. Потом тянет нас к полотенцу и командует:

— Стой, — идёт к комоду и возвращается с розовым пластмассовым вибратором.

— Эй, — говорю. — Не смей пользоваться этим на мне.

Гвен передёргивается и отвечает:

— Конечно нет. Это моё.

А я спрашиваю:

— Ну, а что же я?

А она заявляет:

— Уж прости, в следующий раз приноси свой вибратор.

— Нет, — возражаю. — Что же мой член?

И она говорит:

— А что твой член?

А я спрашиваю:

— Как он вообще сюда впишется?

Усаживаясь на полотенце, Гвен мотает головой и объявляет:

— Ну почему я такое делаю? Почему я вечно цепляю парня, который старается быть милым и обычным? А дальше тебе захочется ещё и жениться на мне, — говорит. — Хоть бы один раз у меня были унизительные отношения. Хоть разок!

Заявляет:

— Можешь мастурбировать, пока будешь меня насиловать. Но только на полотенце и только если меня не забрызгаешь.

Она расправляет полотенце у своей задницы и хлопает рукой по участочку плюшевой ткани рядом.

— Когда придёт время, — объявляет. — Можешь оставить свой оргазм здесь.

Её рука продолжает — шлёп-шлёп-шлёп.