Тиски - Олег Маловичко

Это моя работа – сломать его. Если я чего-то стою, я его сломаю. Мне будет жаль его, ведь он хороший парень. Но у меня нет выхода. Что бы сегодня ни произошло – закончится все так, как нужно мне, других вариантов нет.

Идет мелкий, редкий и противный дождь, из тех, для каких трудно выбрать режим работы дворников. От нашего дыхания стекло машины запотевает изнутри, и мне приходится приоткрыть окно.

– Продажу я записал, Денис, – говорю я. – Сколько там у тебя? Двадцать граммов, тридцать? Лет на семь потянет. Семь лет, Денис. Треть того, что ты прожил.

Он молчит. Сидит, уставившись на дорогу перед собой и сцепив губы.

Я нарочно еду медленно. Мне кажется, это подчеркивает неотвратимость. Я твой Харон, Денис. Я перевожу тебя из одной жизни в другую. И я хочу дать тебе время понять это. Поэтому я коротко хмыкаю и молча закуриваю новую сигарету. Пачку я бросаю на торпедо, так, чтобы высунувшиеся желто-крапчатые фильтры соблазнительно смотрели в сторону Дениса. Он курящий, а в те полчаса, прошедшие после задержания, у него не было шанса взять сигарету. Когда он попросит разрешения закурить, он мой.

– Молчи, Денис, молчи. Все так начинают. Тебе потом надоест, ты знаешь? – Он даже не пожимает плечами, чтобы показать, что до него доходит смысл моих слов. – Когда сидишь, Денис, многие вещи по-другому начинаешь видеть и понимать. У тебя в голове как тумблер срабатывает – щелк! – и ты уже думаешь: а вдруг «это» – не так, а «то» – по-другому? Ты сидишь и потихонечку сходишь с ума, а то, что ты просидел всего месяц, а осталось еще сто раз по столько же, сводит тебя с ума окончательно, и тебе хочется рассказать все – просто чтобы выслушали. Чтобы поговорить с людьми. Чтобы тебя поняли. Чтобы в тебе увидели человека, а не осужденного. Ты все расскажешь, Денис, в твоих силах сей-час решить, какой ценой тебе это обойдется…

Денис давит зевок, не раскрывая рта. Сучонок.

Я торможу, не доезжая до здания милиции ста метров. Дождь успокоился и продолжает идти скорее из упрямства. Капли бьют по стеклу, набухают влагой, чтобы через мгновение прочертить стремительную кривую вниз. Я снова закуриваю и опускаю стекло со своей стороны – ненамного, но редкий дождь залетает и сюда, и моя щека с левой стороны покрывается моросью.

Я сижу и курю, предоставляя Денису время, чтобы рассмотреть здание ментовки, треплющихся о чем-то ментов на выходе.

– Видишь во-о-он ту дверь? Вот в нее ты войдешь, а выйдешь только через семь лет. Если вообще выйдешь. Пошли?

– Пошли, – спокойно отвечает этот сопляк и в первый раз за все время смотрит на меня. В его глазах я не вижу ни паники, ни испуга. На секунду мне даже кажется, что где-то в глубине души он рад такому обороту. – Пойдемте.

– Ты же в тюрьму сядешь, – слабо отбиваю я. – Ты что, сесть хочешь?

– Да! Сяду! Сяду, отсижу свое и выйду! И никто меня больше долбить не будет!

– А, так ты герой у нас?

– Да.

– Сам погибай, товарища выручай, да?

– Пойдемте.

– Пойдемте? Пойдемте? Ты у меня, сучонок, так сейчас пойдешь…

Я чувствую приход. Дрожащая волна гнева проходит по ногам и рукам, и я не замечаю, что по-стариковски трясусь. Мне стоит больших трудов удержаться, чтобы не вытащить этого сопляка из машины в дождь и не вбить ему в горло его уверенность, не втоптать ногами в морду его нахальство и самодовольство. Нога пляшет на педали сцепления. Я начинаю мелко, истерично смеяться и не могу заставить себя прекратить смех – глядя на парня, я понимаю, что легко могу убить его сейчас, насмерть затоптать, вбивая ребра в легкие, заставляя захлебываться собственной кровью, могу забить его прямо здесь, в луже, в ста метрах от милиции, и ничего мне за это не будет. Меня заводит даже не безнаказанность, а сложившаяся между нами интимность в этой машине с запотевшими стеклами.