Перелом - Ирина Грекова

Дальше и до конца — редкий пунктир. От точки до точки, от вспышки до вспышки — провал. Слова туда не укладываются. Нет их, подходящих слов. Но все-таки упорствую, пишу.

Чем дальше, тем трудней писать и тем неразборчивей почерк. Тень происходившего падает на мысль, на слово, на руку, пишущую слово.

«Неизвестно, кто из нас умрет раньше». Умер раньше он. Умер в больнице. Знал, что умирает, иначе бы не сказал того, что сказал.

Очень уменьшился за время болезни. Маленький и слабый, желтый-желтый. Все-таки я не верила, что умрет. Врачи знали, старались меня подготовить, но я не верила.

Пришла его навестить. Солнце светило в палату. Яркое солнце. Палата одноместная — таких во всей больнице только две. Крутоплечий баллон у изголовья. Капельница.

Смотрел на меня непривычным, мягким, неястребиным взглядом. И вдруг сказал мне:

— Моя любимая. Бесконечно любимая.

…Как удар. Только удар счастья.

— Я тоже вас люблю. Я рада, что мы это друг другу сказали.

— Только зачем на «вы»? Нам, как любящим супругам, давно пора перейти на «ты».

— Я постараюсь. Мне будет трудно.

— И давно ты меня любишь?

— Давно. Со времени вашей… твоей болезни.

— А я раньше. Может быть, с того разговора у фикуса.

— Знал ты, что я тебя люблю?

— Догадывался.

— Если так, почему же ты ни разу не пришел ко мне? Я так ждала.

— Догадайся.

— Неужели из-за… из-за ноги?

Кивнул.

— Вот глупый!

Не думала я, что когда-нибудь скажу ему «глупый»…

— Я счастлив.

— И я счастлива.

Дальше — разговор о каких-то пустяках. Забыла, о чем. Говорили, болтали. Даже смеялись.

Внезапно он побледнел. Начал синеть. Дыхание изменилось. Какое-то булькающее, с хрипом. Я метнулась к нему. Что делать? Нажала кнопку «экстренный вызов». Через минуту — бригада реаниматоров. Его положили на пол. Что-то с ним делали.

Я смотрела не туда, вниз, а перед собой, на экран, где зеленой змейкой мерцала осциллограмма. То вспыхивая, то опадая.

Слабее, слабее. Остановка. Опять бьется. И опять остановка. Длиннее.

Амплитуда все меньше. Замирает. Еле-еле колеблется…

И, наконец, — ровная, тонкая прямая. Ни зубцов, ни зигзагов. Все.

Врачи-реаниматоры, бледные, потные, поднялись с колен. Кто-то взял меня под руку, вывел из палаты.

— Дайте еще раз взглянуть на него.

Дали.

После этого до похорон ничего не помню. Выключилось сознание. Потом вижу: похороны — солнце — цветы, цветы… Митя держал меня под руку. С другой стороны Люся, поодаль — Наташа. Заплаканные.

Яма, гроб на веревках. Сырая земля. Мать сыра земля. Груда венков на могиле, уже закиданной. Какой-то воробышек возился в одном из венков.

Нет, но существует (как заклинание).

На другой день — звонок в дверь. Открыла. «Вам телеграмма». Расписалась, развернула, прочла: «Мама я тебя очень люблю тчк Валюн».

Стояла с телеграммой в руке. Кто-то сзади обнял мои колени. Обернулась — Вова. Он прижался ко мне, поднял глаза и отчетливо сказал:

— Мама…

Заговорил.