Худышка - Иби Каслик

Мама предпочитает ходить в церковь примерно раз в месяц. «Ради вашего отца», – говорит она, хотя он никогда не ходил с нами, когда был жив. Ему нравилось в воскресенье сидеть дома в пижаме, читать газету, а потом, позже, если была хорошая погода, целый день в одиночестве возиться в саду.

Мы все стоим прямо, но бедро Жизель прижато к моему, и она щиплет меня длинными тонкими пальцами, тянет за юбку, пытаясь рассмешить или заставить заорать от боли.

– Прекрати! – шиплю я, еще больше выпрямляя спину. – Прекрати же!

Мама сердито глядит на меня.

Когда священник наконец-то начинает проповедь, Жизель падает на скамью, как артистка, и принимается выковыривать забытые фисташки из своей воскресной сумочки. Она открывает старый тюбик губной помады и собирает пух со дна сумки между пальцами. Тайком очистив фисташку, она предлагает мне зеленый орех, сует его мне в колени. Мама смотрит прямо перед собой, не обращая на нее внимания. Я беру орех и медленно жую его, и тогда голос священника уносит меня далеко от нашей маленькой местной церкви.

Я думаю о сне, который приснился мне прошлой ночью, как будто Жизель засыпает меня листьями, а потом просовывает руки в пахнущую плесенью кучу. В лесу мы видели гигантских синих ласточек размером с арбуз и таких тяжелых от пыльцы пчел, что казалось, будто они сейчас лопнут, но вместо этого они благополучно летели по воздуху и улыбались нам мультипликационными мордочками.

«Господи, я не знаю тебя, разве что в таких чувствах, какие бывают во сне. Дорогой Господи, я стараюсь молиться, но всегда отвлекаюсь. Дорогой Господи, пожалуйста, помоги нам, пусть мы останемся вместе, втроем, – думаю я, мысленно падая с Жизель в кучу красно-коричневых листьев. – Господи, надо ли мне рассказа ей о том, что я видела Сола? О том, что он сказал?»

Священник говорит о том месте в Библии, где Иисус выгнал всех, кто осквернял храм, и что музыкальный канал и телевидение – это что-то вроде тех торговцем в доме Божием. Я открываю глаза, вижу, как Жизель сгорбилась на скамье с открытым ртом. Сегодня она кажется худенькой, слишком худенькой, чтобы держать свое длинное тело в синем платье. Жизель кутается в плащ, в церкви влажно. Я встречаюсь глазами с мамой. «Ей хуже», – передает ее встревоженный взгляд. Я обещаю себе завтра сходить с Жизель в парк на пикник. Глаза Жизель бродят но остановкам Христа на крестном пути – они ей нравятся больше всего в церкви. Она смотрит, как падает Иисус. Бедный старина Иисус, он тащит крест, падает, и все одновременно стараются с ним говорить. Потом Жизель раньше времени становится на колени и сжимает руки, словно какая-то набожная девочка: ее второе любимое дело в церкви – притворяться набожной.

Я пытаюсь вернуться к молитве и закрываю глаза. Видишь, вот так всегда, я теряюсь, я слишком теряюсь в мире, чтобы сосредоточиться на вере, слишком увлекаюсь тем, что начинаю пересчитывать ребра Христа или ребра Жизель, или волнуюсь из-за того, что у меня порвутся шнурки перед пятничной игрой.

«Дорогой Господи, прости мою леность. Дорогой Господи, я не могу сейчас говорить, потому что Жизель опять тыкает в меня острым мизинцем и смеется в кулак».

По ночам, когда Жизель не может заснуть, она заходит ко мне в комнату. В последнее время она старалась разузнать у меня о папе, как будто я знаю что-то, чего не знает она, хотя она была намного старше, когда он умер. Она достает из моего шкафа разные вещи: свинью-копилку, спортивный носок, шариковую ручку с эмблемой школы Святого Себастьяна – летящим орлом. Она раздумывает над каждым предметом и вертит его в руке, а потом кладет на место.

Она садится ко мне на кровать и чуть-чуть раскрывает шторы, чтобы выглянуть наружу. Потом берет холодными руками мои щиколотки и мягко их массирует.

Когда уже поздно и я наполовину в лоне сна, готовая распрощаться с днем. почему, почему ее вдруг обуревают вопросы? Она хочет, чтобы я ей ответила.

– Объясни.

– Что? – Я ворочаюсь, притворяясь сонной.

– Почему ты видишь папу, а я нет?

– Не могу, – бормочу я.

– Это потому, что он тебя любит больше, да? – Она трясет меня за руку. Потом прячет лицо в ладонях и говорит: – Мне постоянно снится, как он пытается что-то со мной сделать. Он привязывает меня к больничной койке со всякими проводами и прикрепляет ко мне какой-то аппарат, как будто хочет ударить током. Как будто хочет…

Она широко раскрывает глаза и замолкает.

– Никто не хочет тебя убить, глупая, это же сон, – говорю я.

«Никто. Кроме тебя самой».

– Я не говорила, что он хочет меня убить, – медленно произносит она, поворачиваясь ко мне лицом.

– Я знаю, просто, ну, ты так сказала, как будто это думаешь.

– Холли, он же никогда не сделает мне ничего плохого, да?

– Да, – говорю я, обнимая ее усталое тело в бледнеющих тенях комнаты. – Никогда.