Эвакуатор - Дмитрий Быков

— И-и, милая моя, — сказала бабушка, прихлебывая чай с блюдца. Чай был липовый, пахнущий ровно так же, как и двадцать лет назад. — И в сорок первом никуда не поехала, и сейчас никуда не поеду.

Она ни на секунду не усомнилась в том, что все серьезно, и в том, что Катька действительно может ее забрать (версия была — к катькиным родителям, в Германию); не последовало ни единого вопроса о том, чего, собственно, бояться и что вообще надвигается. Это было у них с внучкой общее — абсолютное доверие к своим: если бы Игорь сказал, что земля сядет на Луну, Катька поверила бы безоговорочно и стала выстраивать свою стратегию, исходя из этого. Бабушка тоже отреагировала сразу, очень спокойно, и это была именно та реакция, которой Катька ждала и боялась. Она успела себе внушить: не упорствуй, отступи, потом начнешь сначала.

— Ладно, — легко согласилась она. — А почему?

— А потому что некуда. У меня знаешь как двоюродный брат говорил? С Колымы не убежишь.

— Ты тоже думаешь, что везде Колыма?

— А что такого особенного на Колыме? Холод только, а так — везде люди.

Катька осмотрелась, словно в поисках аргумента — они сидели в кухне, у запотевших осенних окон, возле которых валялись сухие осы; с бельевой веревки, натянутой под самым потолком, свисали пучки трав. Бежать отсюда в самом деле было некуда и незачем. Тут царил полный, нерушимый уютный покой. Невозможно было подумать, что бабушка когда-нибудь умрет. Она не менялась, морщин не прибавлялось, речь не портилась, зубы не выпадали, — она все так же легко управлялась с домом, находясь с ним в тайном союзе, и дом поддерживал ее, давал силы. Увези ее из дома — и он рухнет, и она зачахнет. Моросил дождичек, сад поник, дорожки в нем развезло. Народу на улице почти не было. Почти сразу за домом начинался лес — бурый, голый.

— А ты езжай, — сказала бабушка. — Хотя, если б ты меня послушала, я бы тут и мужа твоего приняла, и Польке было бы неплохо, — дом стоит, люди кругом свои, школа есть… Прижилась бы, ничего. Жила ты в Брянске, не жаловалась.

— Ты сама подумай, что будет. Если Москва погибнет, все остальное недолго протянет.

— А как это она погибнет? В сорок первом не погибла, а теперь погибнет?

— Господи, — вздохнула Катька. — Что ж такое было в сорок первом году, что вы до сих пор все им меряете? Неужели с тех пор не было ничего пострашней?

— Не было, моя сладкая, и не будет.

— Будет.

— Ну, а будет — так и нечего мне, без трех восемьдесят, бегать куда-то.

— Без четырех.

— Ох, разница, ох, разница! А чего мне сделается? Дом есть, картошка есть, яблок в этом году стоко было, что и жарили, и парили, и до сих пор не съели. Новая власть будет — а какая власть? Что они с меня возьмут? Тут какая власть ни начнись — они через три года все то же самое делать будут. Мне мать рассказывала: отец все говорит — новый мир, новый мир! Трех лет не прошло, как все опять завернуло. Посади американца — он через год запьет, через два проворуется, а через три все сделает как было.

— Эти не американцы, бабушка. Эти просто всех под корень вырежут.

— Да что им старуху-то резать?

— А что им детей взрывать?

— Так ведь то еще, может, не они. То еще, может, само взрывается. Я слыхала, «Маяк» говорил: у нас к две тыщи третьему году все износится и само рушиться начнет. Ну, а оно покрепче оказалось, еще два годика поскрипело.

— И что ты будешь делать, когда все взорвется?

— А ничего не буду. Чай буду пить. Что ты приехала — это очень хорошо, спасибо тебе большое, я последнее время все скучаю, не знаю, как ты там. А ехать куда — это нет. Лучше ты давай сюда, вместе перезимуем, и не заметишь. И Сережу своего вези, он мне как раз забор подправит, а то из Михалыча теперь какой плотник? — Михалыч был сосед, завсегдатай вечерних посиделок.

— Сережа тебе так его поправит, что три Михалыча потом не разберутся.

— Мужика не ругай, — строго сказала бабушка. — Ты сама не ахти какая хозяйка, тоже мне нашлась мастерица. Я помню, как ты у меня яблоки на плите сушила.

— Бабушка! Мне было восемь лет!

— И что? Если руки не оттуда растут, то они на всю жизнь так. Твой отец в пять лет первую скамейку сколотил, она до сих пор у меня целая. И брат твой в отца, а ты не в отца. Я б тебе не то что дитя пеленать, я б тебе щи варить не дала.

— А я пеленала, и очень успешно, — обиделась Катька. — Мне и в поликлинике все говорили: какая умелая мамаша, идеально ухоженный ребенок.

— Ну, не знаю. Когда ты ее в прошлом году привозила, она бледненькая была и кушала плохо.

— Мы все кушали плохо, я тоже в детстве не ела ничего. Вспомни, какой спирохетой Мишка был.

— Мишка был вылитый дед, а никакая не спирохета.

— Ну и у меня вполне сытый ребенок…

— Сытый, не сытый, а руки у тебя крюки, это я тебе точно говорю. Как ты ими рисуешь, не могу понять. Шить, вязать — все из рук валилось.

— Ну что ты хочешь, я не люблю шить.

— Люби, не люби, а уметь надо.