Князь тумана - Мартин Мозебах

— Я вам сделаю потрясающий стол, молодой человек, — визгливо объявил Дуглас. — Меню составлю я сам, чтобы не осрамиться перед людьми.

— А что мне лучше надеть, Шолто? — спросила госпожа Ганхауз, стараясь как-то по-женски проявить свое удовольствие и радостное волнение перед предстоящим мероприятием.

Лернер нутром чуял, какого усилия над собой потребовал от нее этот наивно-веселый вопрос. С тех пор как Шолто Дуглас заставил ее временно уступить ему Александра, восхищение, с которым она относилась к нему как к своему коммерческому наставнику, несколько померкло. Ей стало нелегко сохранять в общении с ним хотя бы видимость равноправного, товарищеского тона. Но она все же пыталась. Уж если кто-то здесь мог показать пример дисциплинированного поведения, то в первую очередь она, госпожа Ганхауз.

Как опасался Лернер, Дуглас, кажется, нарочно старался довести ее терпение до предела. Если при них в комнату входил Александр, она вздрагивала и старалась заглянуть сыну в глаза, но зачастую ее попытки оставались тщетными. Александр ходил теперь в дорогом костюме и розовом галстуке из толстого шелка, который ярким цветком сиял рядом с еще не повзрослевшим, но уже не свежим его лицом. Его представление о том, каким должен быть личный секретарь, строилось на образе театрального лакея из хорошего дома, в нем смешивались чванство и нагловатость. Вместо того чтобы отвечать матери, он только приподнимал брови и напускал на лицо отсутствующее выражение. "И как он только смеет!" — думал, глядя на него, Лернер.

— Алекс? — спрашивает Шолто пришедшего раздвигать занавески Александра. Дуглас долго проспал и теперь принимал своих друзей, лежа в кровати.

— Сэр? — откликается Александр.

— Fine weather to-day[25], — произносит Дуглас.

— How right you are, sir[26], — без запинки отвечает Александр, как обезьяна подражая его произношению, хотя по-английски едва умеет связать несколько слов.

Неужели это тот самый мальчишка, которого госпожа Ганхауз еще совсем недавно наставляла на путь истинный, отвешивая ему материнской рукой пощечину? Пока Шолто не смотрел в ее сторону, госпожа Ганхауз тревожно поглядывала на них, переводя взгляд с одного на другого. Потом снова надевала на лицо свою сияющую улыбку.

Если опустить ниточку в банку с насыщенным раствором квасцов, можно видеть, как нить мгновенно обрастает кристалликами. Атмосфера салона, куда Шолто Дуглас позвал своих гостей, была так насыщена ожиданием, что казалось, оно вот-вот материализуется на бронзовых цепях люстры, висящей под потолком над головами присутствующих. На Шолто Дугласе поверх рубашки с фрачной манишкой была надета шикарная розовая бархатная куртка с гусарскими шнурами, а обут он был в шитые золотом бархатные туфли, подчеркивающие маленькую ступню. Чем меньше Шолто мог позволить себе помышлять о возвращении на родину, тем более подчеркнуто он старался выпячивать чисто английские привычки. Даже рейнгауэр, самое обыкновенное висбаденское вино, он разводил зельтерской и называл эту смесь "Hock and seltzer"[27]. Рядом с ним, на полшага отступя назад, находился Александр, во фраке, с лунообразным ликом, на котором под заплывшим глазом светился сизый фонарь, словно съехавшее на лицо эксцентрическое украшение. Он держался так важно, что, глядя на эту напыщенную спесь, как-то неловко было осведомляться, откуда взялся такой синяк. Оставалось принимать его как нечто естественное.

Вопрос о соответствующем наряде имел для госпожи Ганхауз самое серьезное значение. У нее не было приличного вечернего платья, и не из чего было его сымпровизировать. В ее случае требовалось что-то солидное. Наглость Шолто натолкнула ее на гениальную идею. В похоронном бюро высокого разряда она заказала себе вдовий наряд. Когда гостиничный слуга распахнул перед ней двустворчатую дверь, она явилась на пороге как королева с длинном траурном крепе. При виде нее в зале смолкли все разговоры. Ее приветствовали уважительно, даже почтительно, хотя Шолто и счел необходимым покачать головой и взглянуть на нее с насмешливой улыбкой. Горестно посмотрев на Александра, она заставила себя оторвать взгляд и обратиться к одному из гостей, который случайно оказался рядом:

— У нас сегодня все должно быть без лишних церемоний. Мы просто хотим непринужденно пообщаться с друзьями. Господин статский советник, не желаете ли проводить меня к столу как свою даму? А вы, господа, рассаживайтесь кому как вздумается.

Лернер бросил на нее благодарный и восхищенный взгляд. Она была неподражаема! За этим столом, блистающим серебряными приборами и хрусталем, она держалась так же спокойно, как в отдельном кабинете "Пиковой дамы". Но совладать с общей атмосферой какой-то двусмысленности, которая царила в этом помещении, даже ей оказалось не по плечу. Единственное, что ей оставалось, — это ее игнорировать. Господа приглашенные держались несколько настороженно. Было заметно, что они не привыкли вот так собираться вместе. Их вежливость казалась натянутой и в то же время как бы изучающей. Они приняли приглашение знаменитого господина Дугласа. Наверняка тут можно ожидать какого-то особенного предложения.

В меню значились названия изысканных старых вин. Бургундские и токайские, шерри и шампанское, двухсотлетний портвейн и столетний коньяк следовали друг за другом нескончаемой чередой.

— Так вы, значит, плавали в Ледовитом океане? — задал вопрос, советник окружного суда Фритце, самый молодой из присутствующих, не считая Лернера и Александра, и, не дожидаясь ответа Лернера, тут же процитировал: — "Это — море великое и пространное: там пресмыкающиеся, которым нет числа, животные малые с большими; там плавают корабли, там этот левиафан, которого Ты сотворил играть в нем"[28]. Вы, конечно же, помните это место? Видали вы левиафана?

Статский советник Альбертсгофен, с красным лицом, лоснящимся от сального блеска, ответил, не дав заговорить Лернеру:

— Ну, Фритце, вы прямо как англичанин! Речь идет о колонизации Ледовитого океана, а вы тут цитируете библейские стихи! Демон властолюбия скрывает свое лицо под маской праведности. В этом видна английская склонность приукрашивать действительность с помощью морализаторства, прикрывая им великодержавную политику. Начало, кстати, было положено еще Томасом Мором. Господин Дуглас, как это у вас называется?

— У нас это называется cant[29], — откликнулся Шолто с нескрываемым удовольствием.

Доктор Ган (Лернер только сейчас обратил на него внимание), лицо которого, испещренное дуэльными шрамами, смотрело на мир словно из-за прутьев решетки, иронично подхватил его слова:

— На что имеет полное право народ, который сам себя ставит в образец всему человечеству.