Моя чужая дочь - Сэм Хайес

— Ну и что такая малышка делает на дороге с самого ранья в понедельник?

Он глядит на дорогу, но и на меня косится время от времени. Хмыкает весело, и я понимаю, что ему в общем-то до лампочки, хотя послушать он не возражает.

Я смотрю прямо и молчу — прикидываю, что бы такое сочинить. Руби верещит и крутится у меня на коленях.

— Симпатяга, — говорит шофер, кивая на мою дочку. — Сколько уже?

— Совсем мало. — Я рада, что он забыл про первый вопрос, даже если ему и все равно.

Шофер-каменщик мычит себе под нос — напевает что-то — и в такт барабанит пальцами по рулю, но я чуть ли не слышу, как у него мысли скрипят.

— И ты, значит, голосуешь на дороге с ребенком, которому совсем мало? — Песня оборвалась.

— Ага.

Я вгрызаюсь в ноготь. Перекресток уже виден впереди, так что я быстренько сую Руби — хоть она продолжает вопить — под куртку, застегиваю молнию и перекидываю сумку через плечо. Надо отсюда поскорее выбираться. Белобрысый верзила больше ни о чем не спрашивает. Высаживает меня на придорожном пятачке автостоянки, гудит на прощанье и газует.

Пальцы на ногах у меня как деревянные, ничего не чувствуют, а щеки будто осы жалят — такой ветер хлещет ледяной и колючий. Мы с Руби стоим прямо на съезде с шоссе на проселочную дорогу. Почти час стоим, прежде чем первая машина останавливается — великанский грузовик. Колес у него штук сто, не меньше. Он пыхтит и плюется дымом, пока тормозит.

— Лондон? — кричу я шоферу, и тот мне кивает — залезай.

Без лестницы в кабину черта с два заберешься, но шофер нас с Руби втягивает и даже пристегивает ремнем. Кабина огромная, за сиденьями даже что-то вроде кровати есть. Губы меня почти не слушаются — застыли на холоде, но я умудряюсь спросить у шофера, куда он нас сможет довезти — до самого Лондона? Он вскидывает обе руки, вроде сдается:

— Э-э-э… Инглиш — нет. — Гогочет хрипло и трогает свою махину.

Через два с половиной часа мы уже в Северном Лондоне. У какого-то завода попрощались с шофером грузовика, а складской сторож объяснил, где ближайшая станция подземки. Мне всегда хотелось прокатиться в подземке, и сейчас меня просто распирает от гордости, что я все сделала сама. Мы с Руби трясемся в вагоне до центра города, который нас спасет. Выходим на «Тоттенхем-Кортроуд» — без понятия, почему именно здесь, просто название понравилось. Пока я волочусь по платформе, Руби, кажется, тяжелеет с каждой минутой. Меня давит к земле, а живот такой болью стянуло, вроде меня пополам раскромсали. Я взмокла под кучей одежек, все тело горит, и дышать нечем, и голова капельку кружится, и сердце бухает, и печет в груди от молока, но я все тащусь и тащусь. Эскалатор, спасибо, вывез нас из-под земли. Сойдя с эскалатора, я немного постояла, а народ обтекал нас со всех сторон.

Передохнув, я сунула билетик в турникет, вышла — и сразу стало немного легче, когда воздух остудил лицо. Я продолжаю идти, сама не зная куда и едва удерживая свою девочку — такая она тяжелая! Сейчас самое главное — избавиться от людей, которых вокруг безумные толпы, и от звона в моей собственной голове, поэтому я сворачиваю в первый же проулок, но здания, кажется, наваливаются на меня, а звон только усиливается, будто через каждое ухо по поезду проезжает. В конце проулка стоит несколько баков, из них воняет кислятиной и гнильем. Из двери одного дома появляется дядька в шеф-поварском халате с колпаком и швыряет в ближайший бак два полиэтиленовых пакета. Таращится на меня с полминуты, верно, принял за пьянчужку — ужас, а еще с ребенком. И с треском захлопывает дверь.

А в следующий миг я уже лежу навзничь. Помню сильный удар затылка о землю — и все. Кромешная чернота и тишина длились целую вечность.

Потом кто-то силком открывает мне глаза, я не вижу кто, потому что яркая лампа с потолка светит мне прямо в лицо.

— Просыпайся, просыпайся.

Я рывком сажусь — ой, как больно в голове! — и оглядываюсь в поисках Руби. Я в отчаянии — где моя девочка? Я ору во все горло:

— Где мой ребенок?!

Запах крови вокруг. И запах моего собственного страха.