Здесь все взрослые - Эмма Страуб

Посадив Сесилию в поезд, Ники взял такси и поехал в аэропорт Кеннеди, откуда планировал улететь в Альбукерке, с пересадкой в Далласе, однако, уже пройдя службу безопасности, он вдруг понял – никуда лететь ему не надо. Он развернулся и, катя за собой маленький чемодан на колесиках, снова встал в очередь за такси. Отрыв от Сесилии вверг его в какое-то странное состояние, и отрываться еще и от Джульетты не хотелось. Они днями кружили по квартире, как пара лунатиков-дуэлянтов, избегали разговоров, но были счастливы, что есть друг у друга. В конце концов Ники поступил, как поступал обычно в минуты кризиса – отправился в русские бани на Десятой улице, привести себя в норму с помощью пара. Бывая в Таосе, Нью-Мексико, Ники любил приехать к берегу Рио-Гранде, где находятся природные горячие источники – небольшие, выложенные камнем бассейны с горячей водой. В Нью-Йорке такой успокоительной реки не было, как не было свободного и тихого пространства, и Ники сел в поезд до Манхэттена, доехал до Ист-Виллидж и отправился в баньку, где поменял свою уличную одежду на пару безразмерных шортов.

К бане он пристрастился еще в колледже, в те восемь месяцев, когда съемки «Жизни и времени Джейка Джорджа» уже закончились, а фильм еще не вышел. Навел его на эту мысль Джерри Пустыльник, актер, игравший в фильме его отца, он играл отца еще в полудюжине подростковых душещипательных драм, на его счету было множество детективов и преступников всех мастей и калибров – наверное, режиссеров привлекал его игривый животик и пухлые щеки, что могло означать как строгость, так и угрозу. Джерри, будучи в Нью-Йорке, ходил в баню раз в неделю, и молодому Ники он сказал, что баня способна сделать тебя другим человеком. Поддавшись на уговоры, Ники захватил с собой плавки, не зная, чего ждать, вскоре они оказались в обществе русских евреев с животами, перед которыми брюшко Джерри позорно пасовало. В парилке Джерри заплатил банщику десять долларов за то, чтобы тот отхлестал его веником из огромных дубовых листьев, потом они ели малосольные огурчики и борщ, кожа Джерри раскалилась докрасна, и Ники понял – насчет другого человека Джерри совершенно прав. Намеренное самоистязание – в присутствии публики, не иначе! – отупляло разум, потому что думать ты мог только о том, как из тебя по капельке вытекает влага.

Бани слегка обновились, однако запах плесени никуда не делся, она явно свила гнездо за каждой плиткой кафеля и под каждой половицей. Краны гоняли воду круглые сутки – плеснуть на себя холодной воды, когда жара становилась невыносимой. Как и раньше, тут преобладали голые кости, хотя демография Ист-Виллидж заметно изменилась, а на входе стоял дородный русский, забравший у Ники деньги за удовольствие. Шорты были все те же, и, как ни поразительно – Ники не появлялся здесь полгода, если не год – некоторые лица и тела в парилке оказались ему знакомы. Он положил на полку полотенце, растянулся сверху. В этот день баня была совместной, что мало кому нравилось, разве что богатеньким сосункам, бравшим с собой модельных красоток, да парочкам, которые за тем и пришли, чтобы испытать физическую неловкость и неудобство. Жара царила запредельная, и пот пошел сразу. Подлинные любители бани смазывали грудь и ноги вазелином – так капелькам пота труднее пробиться на поверхность. Ники, закрыв глаза, ровно дышал, каждая клеточка тела заявляла о том, как ей некомфортно. В том-то вся прелесть, ты борешься с желанием уйти. Впрочем, он занимается медитацией вот уже двадцать лет, и здесь – то же самое. Сиди в условиях дискомфорта. Сиди наедине с собой. Просто сиди.