Суровое испытание - Кон Джиён

Готовая взорваться Со Юджин после этой неожиданной тирады умолкла.

— Выйдет решение суда — и тогда начнут шевелиться. Когда их объявят виновными, и эта секретарь Чхве, и ей подобные больше не смогут отнекиваться да увиливать.

Издалека донеслись возгласы. Сегодня преподаватели собирались перед отделом образования провести пресс-конференцию, и, судя по всему, она уже началась. Прибыли представители СМИ с диктофонами и камерами. В воздухе реял транспарант с надписью: «Не дети, а мы были по-настоящему глухи, раз не смогли услышать их криков о помощи!» Все учителя как один были в черных костюмах. Их было тринадцать вместе с уволенным куратором Сон Хасопом. На трибуну поднялся Кан Инхо и зачитал декларацию. Рядом с ним стоял сурдопереводчик.

— Вот у них, пастор, все в порядке со здравым смыслом! — повернулась Со Юджин к пастору.

И лишь теперь оба негромко рассмеялись.

— Мы, преподаватели интерната «Чаэ», сегодня собрались здесь, чтобы принести свои извинения нашим любимым ученикам, уважаемым родителям и жителям Муджина. Пока наших детей, ранимых и хрупких, словно распускающиеся бутоны цветов, изо дня в день втаптывали в грязь подонки, у нас не было ушей, способных услышать это. Когда эти нелюди выколачивали с нас взятки за право работать в интернате, когда предъявляли унизительные требования откопировать порнодиски, у нас не было ртов, чтобы сказать «Нет!». Инвалиды не наши дети, а мы сами! И пока мы, учителя, затыкали уши и запечатывали рты, наши глухонемые ученики, не имея возможности слышать и говорить, систематически терпели издевательства и подвергались сексуальному насилию, вплоть до того, что в этом семестре двое из них лишились жизни. Каждый раз, когда выяснялись новые вопиющие факты этого дела, муки совести терзали нас все сильней и не давали нам спать по ночам. И наконец мы как преподаватели — нет, прежде всего просто как взрослые — решили прислушаться к голосу совести, чтобы впредь никогда не краснеть за себя. И потому мы от всей души хотим принести свои искренние извинения нашим воспитанникам и их родителям за все произошедшее.

После этого все тринадцать преподавателей склонились в глубоком поклоне. Толпа зааплодировала. Некоторые не могли сдержать слез. Кан Инхо продолжил читать:

— С этого момента мы будем внимательно слушать то, что бесспорно обязаны, и будем говорить то, что непременно должны говорить. Больше мы не будем закрывать глаза на молчание отдела образования и мэрии, а также членов правления интерната «Чаэ», в чьи обязанности входит контроль за руководством нашего заведения. Мы приложим все усилия, чтобы раскрыть все обстоятельства и установить истину; чтобы учителя превратились в настоящих наставников, а ученики смогли спокойно занять места за своими партами; чтобы виновные понесли наказание и чтобы интернат стал безопасным местом, в стенах которого дети могут спокойно засыпать по ночам, а утром с радостью ходить на уроки и с интересом проводить досуг. Чтобы хоть как-то загладить нашу вину, мы обещаем, что будем до победного сражаться, учить и любить, пока наш интернат, содержание которого возможно благодаря налогам наших уважаемых горожан, не станет настоящим образовательным заведением для ребят. А еще мы обязуемся бороться за права всех инвалидов, тех, кто изорван в клочья, повержен и втоптан в грязь и, не имея ни средств, ни покровительства, заходится стонами горя и бессилия. Мы клянемся сражаться за права жертв сексуального и любого рода насилия и тех, кто влачит жалкое существование, вынужденно занимаясь рабским трудом без всякого вознаграждения. Обязуемся бороться за права тех, кого и за людей-то не считают!

Впервые со дня приезда в Муджин лицо Кан Инхо светилось от радости. Возможно, вспышки камер усилили этот эффект сияния. А может, благодаря мягким прозрачным лучам осеннего солнца в своем черном костюме он чем-то напоминал молодого священника или монаха-затворника, который ухватился за край истины.

Инспектор Чан стоял позади толпы, наблюдая за всем происходящим.