Избранные дни - Майкл Каннингем

Мужчина… Она была не из тех, никогда не гонялась за богатыми мужиками, даже в юности, когда от ухажеров не было отбоя.

Но так или иначе, она была здесь, в надежном уюте его спальни, высоко над городскими улицами. Было в этом — надо согласиться — что-то неправильное. Возможно, неправильное. Толика расчета. А разве нет? Она приобщала его к реальной жизни городских улиц, приятно щекотала нервы. Его самого она делал сложней и интересней. Взамен он давал ей… Что именно? — да все это.

И любовь тоже… Она и вправду любила его, а он, похоже, любил ее. Она много лет прожила без того, что можно было бы назвать любовью. Она не готовилась к встрече с Саймоном или кем-то, на него похожим, — но вот он тут как тут. Вот они, его пальцы, губы и брови; его благополучие и солидность; его потаенное «я», хрупкое, ранимое, временами негодующее, которое она чувствовала в Саймоне, думала, что читает по его лицу, когда он спит.

Саймон вышел голым из ванной и улегся в постель рядом с Кэт.

Он спросил:

— По-твоему, мальчишка перезвонит?

— Трудно сказать.

— Но предположить-то можно.

Она сказала:

— Если партнер однажды вступил с тобой в контакт, велика вероятность, что он захочет этот контакт продолжить.

Она так устала, что не могла противиться желанию позволить себе легкую скабрезность.

— Вполне логично.

— Следовательно, надо попытаться заместить собой предмет, на который направлены его эмоции. Если повезет, если очень повезет, ты станешь тем, кого он любит и хочет уничтожить. Он начинает перенаправлять все свои переживания на тебя.

Ни стыда ни совести. Это ведь даже не правда. Сексуальный треп.

— Так действуют психотерапевты, — сказал Саймон.

— И да и нет. По отношению к таким людям следует проявлять сострадание, но при этом и волю. Им обязательно нужен кто-нибудь, кто бы ими руководил. Голос, который звучит у них в голове, велит делать то, в правильности чего они сомневаются. Поэтому им нужен другой, новый голос. Возможно, поэтому-то они и звонят.

Может, хватит? Не пора наконец заняться сексом или, ничем не занимаясь, просто уснуть?

Он сказал:

— То есть ты пытаешься стать голосом, звучащим у них в голове?

Он пробежался пальцем по ее предплечью, как будто читал азбуку Брайля. У них, без сомнения, мог бы родиться красивый ребенок. Тельце цвета жженого сахара, упругие кудри на головке. Кэт, вероятно, еще не так стара для этого. Наверное, не так стара.

— Ага, — сказала она. — Вместо пришельцев, агентов ЦРУ, или кого они еще там слышат.

— Хочешь стать новым бредом, взамен приевшегося.

— Да. А если из этого ничего не выходит, подонка выслеживают и убирают.

Наконец-то. Саймон поцеловал Кэт и потянулся к ее груди.

В четверть четвертого Кэт проснулась. Она полежала минуть пять, стараясь снова уснуть, поняла, что толку не будет, и вылезла из постели. Пошла в гостиную, достала из сумочки «Листья травы» и принялась читать.

Я сказал, что душа не больше, чем тело,

И я сказал, что тело не больше, чем душа,

И никто, даже Бог, не выше, чем каждый из нас для себя,

И тот, кто идет без любви хоть минуту, на похороны свои он идет, завернутый в собственный саван,

И я или ты, без полушки в кармане, можем купить все лучшие блага земли

И глазом увидеть стручок гороха — это превосходит всю мудрость веков,

И в каждом деле, в каждой работе юноше открыты пути для геройства,

И каждая пылинка ничтожная может стать центром вселенной,

И мужчине и женщине я говорю: да будет ваша душа безмятежна перед миллионом вселенных.

Отложив книгу, она подошла к окну, взглянула на погруженный в сон Нью-Йорк. С двадцать третьего этажа он выглядел красиво и немного нездешне — огни, тишина и те несколько звезд, которым удавалось пробиться сквозь повисшее над городом марево. Прямо перед ней светились окна Трибеки,[22]а дальше — только пустое небо.

Где теперь этот мальчишка? Спит? Навряд ли. Кэт представила, что он тоже бодрствует, как она сама, и смотрит в какое-то другое, свое окно.

Люку теперь было бы двенадцать. После его смерти она не сомневалась, что он не исчез, а находится где-то, — так же, как, забеременев, не сомневалась, что он уже живет внутри нее. Она никогда не верила в Бога. Она не позволила скорби загнать ее в церковь. Обращение к Богу скорее всего помогло бы, но пошло бы против ее природы; в лучшем случае оно означало бы ни с того ни с сего, в истерическом порыве принять нечто, чего она старательно избегала все свои детские годы. Ты взял у меня ребенка — хорошо же, но не надейся, что я скрою лицо за вуалью и грохнусь на колени перед статуей. Не надейся, что я стану хлопать в ладоши и распевать псалмы. Проделать все это было бы изменой самой себе.

И все же Люк не исчез. Она понятия не имела, где он может находиться. Он не вознесся на небеса, он не превратился в призрака, но где-то он все-таки был. Он не пропал без следа. Она нутром чувствовала это. Больше она ни во что не верила. Ну еще разве в то, что в полном опасностей мире есть место справедливости.

Опасность — наш подлинный родитель?

Где живут мертвые?

Эти завесы — способен ли Саймон открыться?

Обратно в постель она легла перед самым рассветом. Спать не хотелось ни чуточки, но, притворяясь, будто хочет спать и вот-вот уснет, Кэт иногда удавалось себя обмануть. Саймон ровно дышал рядом, что-то тихонько бормоча во сне. Ему было неведомо, что значит плохо спать. Она старалась не возненавидеть его за это.

Когда зазвонил сотовый, сна по-прежнему не было ни в одном глазу. Десять минут седьмого.

— Кэт Мартин слушает.

— Кэт, у меня твой парень. Соединяю.

Это была Эрна из отдела. У Кэт быстрее забилось сердце. Саймон открыл глаза, недоуменно поморгал. Она приложила палец к губам.

Кэт сказала:

— Давай, Эрна.

В трубке послышалось какое-то шуршание, потом голос:

— Алло?

Теперь он казался ей еще моложе, чем подсказывала память.

— Алло. Кто это?

— М-мм… Я уже раньше звонил.

— Помню.

Спокойно. Говорить как ни в чем не бывало.

— Со мной может случиться плохое, — сказал он.

— Ничего с тобой не случится, если ты позволишь тебе помочь. Ты писал что-нибудь на стенке вчера вечером?