Три жизни Томоми Ишикава - Бенджамин Констэбл

– Извините, пожалуйста. – Она, не обращая на меня внимания, обратилась к женщине, которая сидела на корточках и вскапывала крошечную цветочную клумбу. – Мы ищем Айрис. Она сейчас не здесь?

Я страшно удивился. Ведь это я искал сокровища. С какой стати Беатрис взяла командование на себя?

– Айрис Гюнтер? – уточнила женщина. – Да, она вон там.

Мы оба посмотрели в ту сторону, чтобы убедиться, что старушка, на которую она показывает, и есть наша Айрис.

– Айрис! – крикнула женщина. – Вас ищут!

Айрис оказалась высокой, красивой, с седыми волосами, собранными в пучок. Одевалась она полностью в белое; высокий воротник блузы, видимо, скрывал впадину на горле, шаль на плечах была спереди сколота брошкой в форме бабочки.

Я жестом попросил Беатрис помолчать, но она и так беззвучно смотрела на Айрис.

– Меня зовут Бенджамин Констэбл, – представился я, – а это моя приятельница Беатрис.

Айрис убрала секатор в карман юбки и осторожно сняла рабочие перчатки. Она улыбнулась и пожала руку сначала мне, потом Беатрис.

– Я друг Томоми Ишикава. Она просила вас что-то передать.

Женщина улыбнулась и кивнула. Из другого кармана она достала блокнот и показала нам страницу с надписью «Извините, я не могу говорить, у меня нет голоса», сделанной изящным молодым почерком.

– Я знаю, – произнес я, улыбнувшись. – Бабочка предупреждала.

Айрис непонимающе взглянула на меня, и я объяснил:

– Томоми Ишикава.

Женщина улыбнулась и кивнула.

Она глазами и жестом попросила нас следовать за ней – немного по-детски, как будто, заменив язык жестами, превратилась в маленькую девочку. Айрис подошла к маленькому прямоугольному коврику, который она расстелила на земле, чтобы не пачкать колени, хлопоча над клумбой, где теснились цветы в горшках и росла сирень, покрытая фиолетовыми кистями цветов. Рядом с ковриком лежали инструменты, вынутые из старой кожаной сумки, – кухонные ножницы, вилка, лопатка. Оттуда же Айрис достала конверт и протянула мне.

Я широко улыбнулся.

– Спасибо.

Это не был блокнот или записная книжка – в конверте лежало что-то достаточно объемное и хорошо завернутое. Несколько долгих мгновений мы молчали. Я смотрел на Беатрис, слегка удивленный ее молчанием. Она пристально изучала Айрис, а затем на секунду отвела глаза и взглянула на меня. Мы с Айрис снова пожали друг другу руки.

Беатрис пришлось буквально тащить к выходу. Я повернулся и помахал Айрис, когда мы выходили в ворота.

– Господи, она просто прелесть, – сказала Беатрис.

Я разорвал конверт, и мы заглянули внутрь. Я предложил Беатрис первой сунуть руку внутрь, но она отстранилась почти с мелодраматическим ужасом, поэтому я сделал это сам. В конверте оказалось нечто, завернутое в пупырчатый полиэтилен и перетянутое резинкой. Две металлические ложки, три купюры по одному доллару и маленький желтый стикер.

Записка гласила:

Вот исчерпывающее руководство, как полакомиться необычным йогуртом (если пригласишь девушку, ей обязательно понравится). Ступайте в закусочную на Элизабет-стрит, между Бликер и Хьюстон, купите черничный йогурт, потом идите в сад Альберта на Второй Восточной улице, съешьте йогурт ложками, которые прилагаются здесь, посидите на скамейке и насладитесь простотой этого скромного сокровища.

Целую,

Б

Я протянул листок Беатрис. Она прочла записку и перевернула ее, чтобы посмотреть, нет ли чего-нибудь на другой стороне.

– С чего она взяла, что вы будете с девушкой?

– Не знаю.

– У вас много знакомых девушек?

– Есть какое-то количество.

– Давайте никуда не пойдем, – попросила Беатрис.

– Почему?

– Мы же решили погулять в Центральном парке. И я знаю место, где можно купить чудесный йогурт.

– Но, полагаю, сокровище – это не йогурт. Кто-то в закусочной что-нибудь мне даст.

– Не исключено, что яд. Бен, не надо. Ну же. Вы уже большой мальчик и не обязаны делать то, что говорит ваша мертвая Бабочка.

Я промолчал.

– Вы сказали, что хотите отдохнуть. Даже она сама говорит, что вам нужен перерыв. И я больше не хочу ничего, связанного с этой вашей охотой за сокровищами. Не упрямьтесь. Пойдемте в другое место.

Я улыбнулся.

Мы сели в метро на Второй авеню – там, где я вышел четыре дня назад, впервые попав на Манхэттен. На Сорок второй улице Беатрис схватила меня за руку.

– Быстро, выходим, – велела она, и я повиновался. – Сегодня отличный день, и здесь сотни интересных вещей. Мы погуляем. А я буду гидом.

И мы пошли по Пятой авеню, разговаривая, и то и дело Беатрис мне что-нибудь показывала.

– Там французский книжный магазин. Там Рокфеллер-центр. А вон там – Сиграм-Билдинг, в нем ресторан, хозяин которого заказал картины у Марка Ротко, сейчас они в вашей галерее Тейт, в Лондоне.

Мы обогнули зоопарк и заглянули через забор, а затем вскарабкались по каменистой горке к пагоде. Панорама на юге напоминала классический рисунок с видом города сквозь деревья; на севере парк тянулся до бесконечности.

– Ты собираешься написать книгу о Бабочке? – спросила Беатрис, переходя вдруг на «ты».

– Нет, потому что в ней пришлось бы писать про убийства, самоубийства и прочую жуть. А я не хочу. Лучше что-нибудь вроде романа. Может быть, однажды и напишу. – Я достал записную книжку и пролистнул перед глазами у Беатрис. – Я уже начал делать заметки.

Она заглянула на страницы и произнесла:

– У тебя жуткий почерк.

– Спасибо.

– Если будешь писать о Бабочке, значит, придется закончить охоту за сокровищами.

– Знаю.

– Но если ты действительно считаешь, что она кого-то убила, то, наверное, нужно обратиться в по-лицию.

– Знаю.

– И еще кое-что. Мы об этом не говорим, но ты наверняка задумываешься, даже если не совсем уверен, и я тоже думаю.

Сердце у меня забилось, я смутился, но не подал виду.

– О чем?

– Что Бабочка жива.

– Когда мы с тобой разговариваем, все сразу как-то усложняется.

– Но это так, да? – спросила Беатрис. – Тебе, несомненно, приходило в голову, что она, может быть, жива.

– Трудно сказать. Даже представить трудно…

– Почему? Ты регулярно получаешь от нее письма. Она знает, где ты и что делаешь. Знает даже, с кем ты общаешься. Мертвые так себя не ведут.

– Собственная смерть – явно не та шутка, которую выдумывают, чтобы позабавить друзей. Если я начну сомневаться, то сойду с ума. Бабочка мертва. И никак иначе. В противном случае это какой-то безумный заговор или же у меня клиническая паранойя. Я боюсь сойти с ума. Есть вещи, которых я не понимаю, но это еще ничего, мне ведь не обязательно понимать все.